Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

Под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец и золото, мы с Ричардом ушли в дом. В комнату, которую Астер украсила цветами — ромашками, васильками, розами из нашего сада, — и лентами. Белыми, серебряными, зелёными. На постели лежали свежие простыни, пахнущие лавандой, и подушка была одна — широкая, на двоих.

Мы сели у окна, держась за руки, и смотрели, как за лесом угасает день. Птицы уже не пели — только ветер шелестел в листве да где-то вдалеке лаяла собака.

— Ты счастлива? — спросил он, и в его голосе не было сомнения, только тихая, уверенная радость.

— Да, — ответила я, прижимаясь к его плечу. — А ты?

— Ещё нет, — он поцеловал меня в макушку, и я почувствовала, как его губы улыбаются. — Я буду счастлив всю жизнь. С тобой. Каждый день, каждое утро, каждый вечер. И только когда мы состаримся и будем сидеть на этом же окне, глядя на внуков, я скажу: «Вот теперь я счастлив полностью».

Ночью, когда всё затихло — стихли голоса, погасли огни, только луна светила в окно, — я лежала в его объятиях, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как за окном шумит летний дождь. Тёплый, ласковый, он омывал землю, давая ей пить, и я чувствовала, как она благодарит. За нас. За этот день. За то, что её больше не топчут чужие солдаты, не жгут враги, не забывают люди.

Амулет уже не пульсировал — он спокойно грел, принимая новую главу моей жизни. Ту, где я не одна. Ту, где есть он.

— Спокойной ночи, Хранительница, — прошептал Ричард, и его дыхание коснулось моих волос.

— Спокойной ночи, муж, — ответила я.

И заснула — впервые за долгое время без сновидений, без золотых полей и белых коней, без тревог и забот. С чувством полного покоя, какого не знала никогда. Ни в той жизни, где была просто офисной работницей, ни в этой, где стала Хранительницей. Потому что теперь всё было правильно. Земля спала. Дом жил. Рядом билось сердце, которое любило меня. И это было главным чудом — не магическим, а настоящим.

Глава 20

После свадьбы время потекло иначе — быстрее, насыщеннее, но без прежней тревоги. Исчезло то глухое напряжение, которое я носила в груди всю зиму и весну, словно камень за пазухой. Теперь у меня была опора — не магическая, не земная, а живая. Ричард уехал в своё поместье через три дня — у него тоже было хозяйство, и урожай не ждал. Мы стояли на крыльце, прощаясь, и он долго держал мои руки в своих.

— Пиши, если что, — сказал он. — И береги себя. Не надрывайся.

— Ты тоже, — ответила я, глядя, как он садится на коня и трогает поводья.

Я осталась собирать плоды нашего общего лета. Июль выдался жарким, почти без дождей. Солнце вставало багровым шаром и висело в зените, выжигая траву, заставляя воздух дрожать над полями. Хлеба поспели дружно, за одно тепло тянулись вверх, наливались зерном, и мы начали жатву в первых числах месяца. В усадьбу пришли жнецы из деревень — мужики с косами, бабы с серпами. Косы блестели на солнце, серпы звенели, и поле наполнилось мерным шелестом: взмах — и пшеница падает, взмах — и новый ряд. Работали от зари до зари, я тоже выходила в поле — теперь не только как хозяйка, но и как Хранительница. Амулет помогал мне чувствовать, где зерно самое спелое, где земля просит отдыха, а где можно ещё немного подождать. Я шла по меже, прикладывала ладонь к колосьям — и они словно сами шептали: «Режь, пора».

— Леди Анна, — сказал мне Мирк, вытирая пот с шеи, загорелой, морщинистой. — В этом году урожай лучше прошлогоднего. Снопы тяжелее, зерно крупнее. Даже старики не помнят такого. Слава Четверым Ветрам.

— Не только им, — ответила я, глядя на золотое море пшеницы, которое колыхалось под ветром, как живое. — Земля отдохнула. И мы старались.

Ричард звал меня в гости — посмотреть его владения. Я отпросилась у Жанны (она ворчала, что госпожа разъезжает, когда дел невпроворот, но отпустила, сунув в дорогу пирожков и флягу с квасом) и поехала верхом, без портала, через лес, по просёлочным дорогам. Хотелось увидеть землю, по которой буду ходить как хозяйка. Не спеша, вдыхая запах нагретой хвои и полевых цветов, слушая пение птиц и скрип сёдел.

Поместье Ортанских находилось в двух днях езды от моей усадьбы, если ехать по лесной дороге, а если срезать через поля — то и за полтора дня можно управиться. Земли там были богаче, чем у меня — чернозём, глубокий, жирный, ровные поля, раскинувшиеся до самого горизонта, много леса — дубового, соснового, с грибными местами и звериными тропами. Ричард встретил меня у ворот, помог слезть с лошади — ловко подхватил под талию, поставил на землю — и обнял, прижав к себе так, что я почувствовала тепло даже сквозь дорожный плащ.

— Устала? — спросил он, заглядывая в лицо.

— С дороги всегда устаёшь, — улыбнулась я, снимая перчатки. — Но интересно. У тебя красивые места.

Он повёл меня показывать хозяйство. Поля у них были огромные — пшеница, рожь, овёс, гречиха, всё колосилось ровными рядами, без проплешин. Жнецы работали артельно, с песнями — древними, протяжными, под которые спорилась работа. Амбары — каменные, с толстыми стенами, крытые железом, внутри — прохлада и запах зерна. Скотина — откормленная, чистые стойла, выскобленные добела.

— У вас всё налажено, — заметила я, и в голосе прозвучало искреннее уважение.

— Отец старался, — ответил Ричард, пожимая плечами. — Но у тебя лучше.

— В чём лучше?

— Ты душу вкладываешь, — он остановился, посмотрел на меня. — У нас — только работа. Порядок, дисциплина, учёт. А у тебя — жизнь.

Он был прав. Я видела разницу: в поместье каждый колосок был под присмотром, каждая грядка — любимой, каждая корова знала своё имя. А здесь — строгий порядок, никакой лишней нежности, только расчёт и многолетняя привычка. Мне стало немного грустно — будто я заглянула в мир, где всё правильно, но холодно.

Мы объезжали поля вместе. Ричард спрашивал моего совета, где лучше посеять озимые, какие сорта выбрать —