Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

Ричард вставал рано — когда за окном было ещё темно, а звёзды не гасли. Он помогал Мирку чистить конюшню, потом уходил с Жераром в лес — проверить силки, принести дров, нарубить лапника для подстилки скотине. Возвращался раскрасневшимся, с инеем на ресницах и на кончиках волос, пахнущий морозом, сосной и дымом. Я отогревала его чаем, наливая кружку за кружкой, и мы подолгу сидели у окна в гостиной, глядя, как снегири облепили рябину за садом — красногрудые, важные, они клевали ягоды и стряхивали снег с веток.

— Ты счастлива? — спросил он однажды, не глядя на меня, а всё туда — в окно, на суету птиц.

— Да, — ответила я, взяв его руку и положив на свой живот. Живот уже округлился, натянул ткань платья, и под его ладонью я почувствовала, как ребёнок внутри шевельнулся — будто поздоровался. — И он — тоже. Я чувствую.

Ребёнок шевелился теперь часто, особенно по вечерам, когда я садилась вязать или читать. Внутри будто жил маленький непоседа — он толкался, переворачивался, иногда замирал, словно прислушивался к голосам. Я гладила живот и разговаривала с ним — о погоде, о снеге, о том, что скоро весна и зацветут розы. Я мастерила крошечные пинетки и чепчики — Астер научила меня вязать крючком, и это занятие успокаивало, навевало дремоту. Ричард, глядя на меня, улыбался и называл «наседкой», но в его голосе была не насмешка, а нежность.

— Цыплёнок ещё не вылупился, а ты уже хлопочешь. Шапочек навязала — на три зимы хватит.

— Хранители должны быть готовы ко всему, — отвечала я, не поднимая головы. — Морозы, ветры, метели. У моего ребёнка будет самая тёплая шапка.

В канун Зимнего солнцестояния, в самый короткий день года, Матиас провёл обряд благословения дома. Мы обошли усадьбу с зажжёнными свечами — я шла первой, с животом, поддерживаемая Ричардом, — а он чертил защитные руны на дверях и окнах. Камфорный дым от ладана вился за нами шлейфом, оседая на косяках. Я чувствовала, как земля под снегом дышит — глубоко, медленно, как спящий зверь. Она не забыла нас. Она помнила каждое наше слово.

— Весной проснётся, — сказал Матиас, закончив обряд и пряча мел в карман. — И твой малыш проснётся вместе с ней. Всему своё время.

Я погладила живот, и ребёнок толкнулся в ответ — твёрдо, уверенно, будто подтверждая слова старого мага.

День Четырёх Ветров праздновали в усадьбе всей общиной. Жанна испекла огромный пирог с яблоками и изюмом — от него шёл такой дух, что у меня текли слюнки за версту. Мирк принёс из леса еловые ветки, поставил их в вазы по углам гостиной, и комнаты наполнились хвойным, смолистым запахом. Астер и Ольнара вырезали из бумаги снежинки — тонкие, ажурные, они развесили их на окнах, и при свете свечей на стенах плясали кружевные тени. К вечеру собрались все — и крестьяне из ближних деревень, и погорельцы из Эрфурта, и плотники с семьями. Столы поставили прямо в гостиной, сдвинув их буквой «П», — тесно, шумно, весело.

Ричард произнёс тост, подняв высокий кубок с горячим медовым сбитнем:

— За Хранительницу! За наш дом! За будущего наследника!

— За наследницу! — крикнула Астер, не удержавшись, и все засмеялись, застучали ложками по столу.

После ужина водили хороводы — взявшись за руки, вокруг ёлки, которую нарядили орехами и сушёными ягодами. Я стояла в кругу, придерживая живот, и чувствовала, как внутри всё отзывается на музыку, на смех, на тепло человеческих тел. Ребёнок танцевал вместе со мной — перекатывался, толкался, поворачивался, будто приплясывал в своей тесной колыбели.

В январе ударили крещенские морозы. Такие, что птицы замерзали на лету, а пар изо рта превращался в ледяную крошку. Дороги замело так, что даже верхом нельзя было проехать — лошади проваливались по брюхо, и обратно их вытаскивали на верёвках. Мы с Ричардом оказались заперты в усадьбе — и были этому рады. Времени стало больше: читали вслух старые рыцарские романы, разбирали заваленные сундуки в кладовке, чинили сбрую и сёдла. Я учила его своему ремеслу Хранительницы — рассказывала, как слушать землю, как разговаривать с духами леса, как чувствовать, где пройдёт мороз, а где будет оттепель. Он слушал внимательно, запоминал, хотя магии в нём не было ни капли — ни искры, ни отблеска.

— Ты — моя магия, — говорил он, когда я заканчивала очередной урок. — А я — твоя опора.

— Это и есть магия, — отвечала я, кладя голову ему на плечо. — Самая настоящая.

Февраль принёс оттепель и первые капели. Снег оседал, превращаясь в рыхлую, водянистую массу; с крыш падали сосульки с глухим звоном. Я стала чаще выходить во двор — дышать свежим, уже не таким обжигающим воздухом, кормить птиц крошками от пирогов, проверять, как перезимовали розы под лапником. Кусты стояли целыми — Матиас укрыл их вовремя, — и я уже представляла, как они зацветут в июне. Ричард ходил за мной следом, страхуя на льду, потому что дорожки стали скользкими, как зеркало.

— Я не хрустальная, — смеялась я, когда он подхватывал меня под локоть на очередном повороте.

— А я осторожный, — отвечал он, не отпуская.

В конце февраля приехал Амиран — порталом, прямо на расчищенное место за конюшней, потому что дороги ещё стояли плохие, а ехать верхом через снега он побоялся. Я встретила его на крыльце, раскрасневшаяся, с круглым животом, и он, увидев меня, остановился на мгновение, а потом улыбнулся — широко, по-детски радостно.

— Дочка, — сказал он, обнимая. — Красивая какая. Светишься вся.

Он привёз подарки: колыбель — резную, из светлого дуба, с балдахином из белой ткани, вышитой серебряными нитями; ворох мягких пелёнок из тонкого льна; и книгу — толстый фолиант в кожаном переплёте — «О воспитании наследников магических родов».

— Читай, — сказал он, вручая мне книгу. — Пригодится. Я по ней самого себя растил — шутка.

Он пробыл у нас два дня. Сидел у камина с Ричардом, пил чай с вареньем из жёлтой сливы, рассказывал о столичных новостях — о новых налогах, о ссорах в королевском совете, о том, как скучал по нашей тишине. А когда собрался уезжать, поцеловал меня в лоб