Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

да где-то за стеной посапывала Астер. Луна светила в окно, выхватывая из темноты вязаное одеяло, спинку стула с накинутой шалью, мои собственные руки, лежащие поверх одеяла. Белые, усталые, с красными суставами — руки человека, который работает землёй и магией.

— Не спится? — спросил Вильгельм. Его голос прозвучал из угла, где тень была гуще, и я почувствовала знакомый холодок — не резкий, не враждебный, а скорее освежающий, как глоток ледяной воды в жаркий день.

— Думаю, правильно ли я сделала, — призналась я, не открывая глаз. — Люди могут не понять. Скажут, что я пожалела волков, а не их. Что надо было перебить стаю, пока они не загрызли ребёнка.

— А что оставалось? — голос призрака был споконым, даже будничным. — Резать волков? Они бы мстили. Стая бы вернулась, злая, потерявшая вожака. И тогда точно не обошлось бы без крови. Теперь не будут.

— Откуда ты знаешь? — я повернула голову к углу, но увидела только сгусток темноты, слегка подсвеченный лунным светом.

— Я их слышу, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было насмешки — только древняя, почти звериная уверенность. — Они ушли в горы. Волчата наелись, стая сыта. И они запомнили твою доброту. Волки не умеют забывать. Это их сила и слабость.

Я помолчала, переваривая услышанное. Где-то под половицами заскреблась мышь, и тут же стихла. Ветер за окном на мгновение замер, и в этой тишине мне показалось, что я действительно слышу далёкий, почти неразличимый вой — не жалобный, не злой, а скорее прощальный. Или просто показалось. Усталость взяла своё, веки тяжелели, и я провалилась в сон — без сновидений, без золотых полей и белых коней, но с тёплым, устойчивым чувством, что всё будет хорошо. Не потому, что я заслужила. А потому, что я сделала выбор, который подсказывало сердце, а не выгода.

Наутро, когда я спустилась к завтраку, Астер уже бежала с крыльца с зажатым в кулаке смятым клочком бумаги — вестник от Жака-столяра.

— Из Новой деревни, госпожа! — она протянула мне записку, раскрасневшаяся от быстрого бега.

Я развернула листок. Неразборчивые каракули, но смысл ясен: «Леди Анна, волки ушли. Скотину не трогают. Люди спокойны. Спасибо. Жак».

Я улыбнулась, сжала бумагу в кулаке и пошла завтракать.

— Сегодня будем проверять запасы, — сказала я Жанне, садясь за стол. — И готовиться к весне. Семена, рассада, починка инвентаря. Весна придет быстрее, чем мы думаем.

— А Ричард? — спросила Астер, ставя передо мной тарелку с кашей. В её голосе звенело то самое девичье любопытство, от которого я сама недавно отмахивалась. — Когда приедет?

— Скоро, — ответила я, пряча улыбку в кружке с чаем. — Обещал. Значит, приедет.

За окном кружил снег — мелкий, сухой, он сыпался с неба, как мука через частое сито. Мороз крепчал, и по стеклу ползли причудливые ледяные узоры — папоротники, звёзды, невиданные цветы. Но в доме было тепло. Печь гудела ровно, пахло хлебом, мятой и чем-то ещё — тем особенным запахом уюта, который бывает только в доме, где живут с надеждой. И я, глядя на белое за окном, думала: волки ушли в горы, люди успокоились, Ричард скоро приедет. И всё это — не случайность. Это жизнь, которую я строю по кирпичику. Тяжело, медленно, но прочно. Каждое решение, каждый договор, каждое сказанное слово ложится в основание. И чем больше кирпичей, тем теплее дом.

Глава 14

Через день после похода к волкам я проснулась от того, что не могла вдохнуть. Горло саднило так, будто по нему прошлись наждаком, голова была чугунной — тяжёлой, неповоротливой, а тело ломило, словно его переезжала телега, гружёная брёвнами. Я попробовала сесть — комната закачалась, стены поплыли, и меня бросило в жар: сначала в жар, потом в холод, и по коже побежали мурашки, крупные, как горошины.

— Астер, — позвала я, но голос прозвучал хрипло, чужим, едва слышным шёпотом, который выходил не из горла, а откуда-то из глубины груди.

Астер, видимо, услышала — спала она в соседней комнате, и дверь была приоткрыта. Вбежала через минуту, босиком, в накинутой на сорочку шали, с круглыми от испуга глазами. Приложила ладонь к моему лбу — рука у неё была прохладной, и я невольно потянулась к этому холоду, — воскликнула испуганно:

— Госпожа! Вы вся горите! Как печка!

— Простыла, наверное, — я откинулась на подушку, чувствуя, как от малейшего движения в висках начинает стучать, словно кто-то колотит кузнечным молотом. — Позавчера на морозе долго стояла, в овраге. Матиас говорил — не стой на ветру, а я не послушалась.

— Я сейчас Жанну позову! И Бенедикта! — Астер уже натягивала платье поверх сорочки, дрожащими руками застёгивала пуговицы.

Она выбежала, а я осталась лежать, глядя в потолок. Там, на побеленной известке, лунный свет рисовал причудливые узоры, похожие на карту неведомой страны. В окно светило солнце — яркое, низкое, зимнее, — снег за стеклом искрился миллиардами алмазных крошек, но мне было всё равно. Холод и жар сменяли друг друга волнами, то подбрасывая меня на кровати, то вдавливая в матрас, и сил не оставалось даже на то, чтобы пошевелить пальцем или позвать кого-то. Я лежала, как брошенная на берегу рыба, и каждое дыхание давалось с трудом — будто кто-то положил мне на грудь мешок с песком.

Жанна пришла первой, ещё в ночной рубахе, повязав поверх платок. В руках она держала градусник — ртутный, длинный, из лечебницы Бенедикта, который обычно хранился в шкафчике с лекарствами. Сунула мне под мышку, придерживая рукой, пока ждала. Я слышала, как она бормочет что-то под нос — то ли молитву, то ли проклятие.

— Тридцать восемь и пять, — сказала она, вынимая градусник и поднося к глазам. — Плохо. Бенедикта сюда! Беги, Астер, не стой столбом!

Бенедикт явился через четверть часа, заспанный, но собранный. Седые волосы торчали в разные стороны, но руки не дрожали, когда он открывал свою кожаную сумку, полную склянок и трав. Он сел на край кровати, послушал моё дыхание — приложил холодную трубку к груди и спине, попросил дышать глубже, — посмотрел горло маленьким зеркальцем на палочке, покачал головой.

— Ангина начинается, — сказал он, убирая инструменты. — И лёгкие застужены. Хрипы есть, но до воспаления, слава богам, не дошло. Пить горячее — постоянно, каждые два