Матадор - Алексей Птица

А ещё меня занимал вопрос: сдаст ли меня Лесли? Думаю, что вряд ли, хотя, получив от меня сто долларов, он может решиться на получение тысячи за свои услуги от Эванса. Да, такое возможно, но моя интуиция молчала на этот счёт, скорее всего, он просто побоится, а может, также хочет отомстить Эвансу, как и я. Ведь мы с ним изгои, и оба это понимаем, он о себе ясно и чётко, а обо мне опосредованно, но зная достаточно для того, чтобы сделать правильные выводы.

Что же касается поиска меня всеми остальными, то, в конце концов, кому есть дело до Рамона Меркадера? Очередной нищий мексиканец, что приехал по своим делам в Нью-Йорк, в надежде прославиться или заработать денег. Тут таких тысячи, самых разных, и я стану одним из них, ведь я люблю быть, как все…

Глава 10

Фрэнк

Фрэнк Лесли очнулся в то самое время, когда порядочные люди уже заканчивают второй завтрак, а непорядочные только приступают к первому. Он долго лежал на продавленном матрасе, глядя в потолок, на котором давно уже можно было изучать географию по трещинам, и пытался понять, жив он или уже перешёл в разряд покойников. Память возвращалась медленно, как старуха с базара: с кряхтеньем, остановками и нежеланием вспоминать самое главное.

— Ну и денёк, — прохрипел он собственному отражению в мутной поверхности пустой бутылки.

Голова гудела так, будто в ней поселился целый оркестр, и все музыканты одновременно играли разные марши. Во рту ощущалось присутствие целого кошачьего выводка, который, судя по всему, не собирался покидать насиженные места. Фрэнк сел, пошатнулся и снова рухнул на подушку, отчего матрас жалобно скрипнул, напоминая о своей почтенной старости и о том, что срок аренды истекает через неделю.

— Текила, — простонал он. — Точно, текила. Или нет?

Попытка вспомнить вчерашнее напоминала попытку читать книгу с вырванными страницами: отдельные картинки возникали, но цепь событий отсутствовала напрочь. Что-то про мексиканца, что-то про деньги, что-то про то, как он, Фрэнк Лесли, блистательный журналист, автор множества статей, которые никто не читал, сидел на кровати и клянчил текилу, как последний нищий.

— Ну и позорище, — констатировал он.

Взгляд никак не желал фокусироваться на предметах, они плыли и покачивались, словно Фрэнк плыл по Гудзону. Он протянул руку к столу и пошарил по его поверхности, надеясь наткнуться на что-нибудь спасительное. Пальцы нащупали узкое горлышко. Текила!

Он узнал её по форме, по тяжести, по тому самому запаху, который теперь ассоциировался у него не столько с Мексикой, сколько с личной деградацией. Фрэнк сграбастал бутылку, приложился к горлышку и замер, чувствуя, как жидкость обжигает горло и разливается по желудку живительным огнём. В бутылке оставалось грамм пятьдесят — ровно столько, чтобы немного прояснить сознание и окончательно его не убить.

Он поставил бутылку на стол, и его взгляд наткнулся на аккуратную стопку десятидолларовых купюр. Фрэнк застыл. Он заморгал, протёр глаза, снова посмотрел, но купюры никуда не делись. Они лежали на столе и, казалось, издевательски ухмылялись в ответ на его изумление. Медленно, будто боясь спугнуть призрака, он схватил пачку, пересчитал. Десять купюр по десять долларов. Сто долларов!

— Господи Иисусе, — выдохнул он. — Быть этого не может!

Сто долларов!!! Сумма, которую он не держал в руках уже больше года. Сумма, которой хватило бы, чтобы рассчитаться с долгами, заплатить за комнату и ещё осталось на текилу. Текилу, которую он только что пил. Текилу, которую принёс… идальго!

Воспоминание ударило в голову, как вторая доза алкоголя — сильно, ярко, отчётливо до физической боли. Мексиканец с чёрными, жестокими глазами, и с чемоданами, непонятно чем наполненными внутри. Мужчина, который три года назад отравил его галлюциногеном и вытряс все тайны про Эванса. И вот теперь он вернулся. Пришёл, заплатил и ушёл, оставив сто долларов как плату за информацию, которую Фрэнк всё равно рассказал бы и бесплатно, просто чтобы не умереть с голоду.

Фрэнк рассмеялся, хрипло, надсадно, с привкусом отчаяния и внезапной надежды. Смех перешёл в кашель, а потом в хриплый вздох. Он сжал купюры в кулаке и поднёс их к лицу, вдохнув запах почти свежей типографской краски и бумаги, запах денег, который он так любил и последнее время так редко ощущал.

— Ну и дела, — пробормотал он, уставившись в потолок. — Ты проиграл мне сотню баксов, идальго. За то, что я и так тебе рассказал, или ты просто хотел меня купить? — он усмехнулся. — Лучше бы ты принёс мне выпить. Ах да, ты и принёс.

Он швырнул бутылку в угол, и та, уже пустая, жалобно звякнула о стену. Фрэнк встал, чувствуя, как алкоголь начинает отступать, освобождая место трезвости, непривычной, холодной, почти болезненной. Он пересчитал деньги ещё раз, спрятал девять купюр под старый матрас, одну сунул в карман и начал собираться.

В голове уже зарождался план. Купить еды, купить текилу, купить пива — идальго, чёрт его побери, был прав насчёт пива. А потом… потом либо залечь на дно, либо свалить из Нью-Йорка, пока Эванс не узнал, что его бывший подручный продал информацию за сто долларов.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил он у своего отражения в грязном зеркале. — Я ведь действительно хочу помочь тебе, идальго. Не потому, что ты мне заплатил. А потому, что я уже три года живу как последний неудачник, и только когда ты появляешься, в моей жизни начинают происходить интересные вещи, — он поправил воротник рубашки и усмехнулся. — Но лучше бы ты приносил мне не текилу, а надежду. Впрочем, сейчас это одно и то же.

Через десять минут он уже шагал по улице Бликер, сжимая в кармане десять долларов, и чувствовал, как внутри разливается странное, давно забытое ощущение. Не надежда, нет, для такого опустившегося типа, как Фрэнк Лесли, надежда стала слишком дорогим словом. Это было просто… любопытство.

Что дальше? Сдохнет ли идальго в перестрелке? Перережет ли горло Эвансу? Или, может, сам Эванс перережет горло идальго и тогда сто долларов станут последними деньгами, которые Фрэнк получил от этого безумца?

В любом случае, это интересно. А ради интереса он, пожалуй, и сам готов немного рискнуть. Фрэнк зашёл в магазин, купил хлеба, колбасы, две бутылки пива и текилы — всё это он сложил в сумку и зашагал обратно, размышляя о том, что его жизнь в последние годы превратилась в плохой водевиль, где он сам играет сразу все роли: и жертвы, и злодея, и клоуна.

Но идальго… этот чёртов идальго появился и снова перевернул его жизнь с