Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

взгляде. Делаю резкий шаг. Теперь я стою прямо перед ним, и протянув руку, могу коснуться его груди. Рубашка тонкая, новая, но идеально отглаженная персоналом отеля. Я беру нижнюю пуговицу, продеваю в петлю. Потом следующую. Чувствую тепло тела сквозь ткань. Скрыть дрожь в пальцах не получается — они плохо меня слушаются.

Сердце с каждой секундой разгоняет ритм. На груди и шее Семенова новые, побелевшие за год тонкие шрамы. Их не было раньше, и я не могу злиться на него за холодность — боюсь даже представить, сколько боли ему пришлось пережить.

Ни один из нас не нарушает молчание. Костя не двигается, стоит ровно, словно высеченная из камня статуя. Но от того, что мои пальцы задерживаются на каждой пуговице куда дольше необходимого, его дыхание становится тяжелей и глубже. Мы вообще теперь дышим по очереди: мой выдох, его вдох, мой вдох, его выдох. Каждый их этих выдохов щекочет волосы приятным теплом.

Поднявшись к вороту, приближаюсь к Семенову ещё тесней, поднимаю взгляд, застегивая пуговицу наощупь. Теперь наши лица на расстоянии поцелуя, и я вижу каждую из светлых ресниц, тонкие морщинки на лбу, крошечный шрам над бровью — тоже новый. В этот момент в голубых глазах всего на секунду мелькает такая знакомая нежность, что у меня перехватывает дыхание. Но в следующий миг его лицо снова становится бесстрастным, а нас снова разделает стена с колючей проволокой.

— Горничные сделали бы это быстрее, — комментирует Костя и откашливается, убирая из голоса хрипотцу.

Я не ждала благодарности, но и того, что Семенов снова оттолкнет меня, так резко и болезненно — тоже не ждала. Он невозмутимо продолжает:

— Утром мне прислали результаты исследования.

Не сразу понимаю, о чем он вообще. Сглатываю, выдыхаю и нехотя отстраняюсь. Чувства к Косте — новые, сильные и неконтролируемые немного пугают. Вернуть невозмутимость непросто, но мой актерский талант сейчас куда лучше, чем раньше:

— Так быстро? Это какой-то частный экспертный центр?

— Старые связи. — Пожав плечами, Костя первым делает шаг назад. — Иначе пришлось бы ждать неделю. А так — знакомый эксперт дал те же результаты, что я и предполагал.

Взгляд, который я старательно отвожу от Семенова, останавливается на на столе и пустой посуде — по крайней мере он съел завтрак. Весь. Это радует.

— А что ты предполагал?

— То, что в случае необходимости можно было бы выдать за терапию от депрессии. Мелаксен. — Он берет со стола распечатку и протягивает мне. — Легкие транквилизаторы, седативные компоненты. Не смертельно, но в комплексе вызывает сонливость, апатию, привыкание. При длительном приеме — эмоциональную нестабильность и снижение концентрации.

— И кто бы потом стал разбираться, следствием стала депрессия или причиной… — ворчу я, отворачиваясь. — Сколько времени нужно на восстановление?

— Месяц-два. — Чтобы обуться самостоятельно левая рука Семенову не требуется. — Просто меньше нервничай, отдыхай, высыпайся.

Он не вкладывал в свой совет сарказм, но я горько усмехаюсь:

— На предложение высыпаться мне в последнее время хочется отвечать вопросом «куда». В последний раз я нормально спала больше года назад.

Плечи Семенова снова каменеют, и когда я застегиваю пуговицы его пиджака, он тихо произносит:

— Кажется, я даже знаю точную дату.

Он и правда знает. И скорее всего мы оба в последний раз спали нормально в ночь с пятого на шестое января. Вместе. Тот день оборвал несколько жизней, но еще больше жизней перевернул. Ни я, ни Семенов, представить не могли, что ночь и утро, в которое мы никак не могли расстаться, целуясь в прихожей, станут для нас последними. А потом жизнь разделится на «до» и «после».

Мы проходим мимо стойки-ресепшн, и администратор прячет улыбку — слухи из кухни распространились быстрей передающейся воздушно-капельным путем инфекции. Вместо того, чтобы улыбнуться в ответ, отвожу взгляд. Настроение успело испортиться и улыбаться больше не получается. Ворчать и жаловаться получается куда лучше:

— И что мне теперь делать с этими результатами? — Я сажусь в припаркованный у входа Гелендваген. — Нужно ведь принять какие-то меры.

— Не нужно. — Семенов поправляет ремень безопасности левой рукой и протез издает негромкое механическое жужжание. — Для того, чтобы что-то предпринимать, у тебя теперь есть я. А ты просто работай и делай вид, словно ничего не случилось. Можешь изображать депрессию или раздражительность, чтобы было правдоподобней.

Депрессию? Да пожалуйста! Когда Костя ведет себя вот так отстраненно и холодно, выглядеть грустной и раздраженной будет легко, потому что я и чувствую себя точно так же. Затевая всё это, я надеялась снова почувствовать себя с Семеновым одной командой — когда-то у нас неплохо получалось. Но Костя четко расставил между нами границы отношений работник-работодатель. Разве что по имени-отчеству не зовёт и на том спасибо. Утешать себя остается лишь тем, что он быстрее станет прежним, если снова ощутит себя нужным и в своей стихии.

В кабинете мы зарываемся в документы с головой. Кофе от Виктории вылит в цветок. Костя приносит папки с отчетами, договоры с поставщиками, акты сверки. Работаем молча, изредка обмениваясь короткими фразами. К обеду у нас есть уже три подозрительных контрагента. Все они связаны с Корсаковым, и подписаны в тот период, когда он уже работал в Меркурии — после смерти Ри.

— Здесь целая система, — говорит Костя. — Схема вывода денег. Кто-то очень хорошо знал, как обойти проверки.

— Корсаков? Это было частью его обязанностей.

— Возможно. — Семенов задумчиво хмурит брови. — Я бы не торопился с выводами, но с предыдущим начальником СБ всё равно встречусь.

Предупреждаю на всякий случай:

— Корсаков наглый, заносчивый хам.

— А я самолюбивый и тщеславный позёр, — цитирует Костя характеристику, которую я дала ему самому в первые дни нашего знакомства. Кажется, он тогда и правда где-то записал эти слова, чтобы напоминать мне при каждом удобном случае. — Уверен, мы с ним поладим.

Если бы Семенов умел улыбаться, это было бы похоже на шутку, но он абсолютно серьезен.

— Можно мне с тобой? — без особой надежды на успех прошу я и получаю именно то, чего ожидала.

— Нет, конечно. — Поднимаясь из-за стола, он даже не смотрит в мою сторону. — Со своей работой я вполне могу справиться сам.

Костя снова выставляет границы — слишком далекие от тех, к которым я привыкла. Отвожу взгляд, чтобы он не увидел, как после его слов слезы заволокли