Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

Дорогой Ирв!

Сегодня мой день рождения. Ваше письмо, где Вы просите разрешения написать свой рассказ, возможно, лучший подарок, который я когда‐либо получала в своей жизни! Я одновременно польщена и напугана.

Вы для меня уже давно ответ на вопрос: «С кем из людей, живых или мертвых, вы хотели бы провести час?» Каково это – быть в чьем‐то списке желаний?

После нашей консультации я чувствовала себя словно вывернутой наизнанку. Мне было дискомфортно, но это вполне объяснимо. В начале нашей встречи я думала, что у меня не будет никаких ожиданий относительно результата, но теперь понимаю, что надеялась уйти с чувством восторга. Чего я не ожидала, так это того, что почувствую себя настолько уязвленной и рассерженной на Вас! Как Вы смеете все допытывать и допытывать? И вот опять – Вы вновь принимаетесь за Ваше зондирование!

Но Вы умеете доверять своим инстинктам. Ваши книги позволили мне использовать себя в качестве инструмента в работе и верить, что исцеление происходит именно через отношения. Вчера вечером, после нашей весьма интенсивной встречи, я начала задаваться вопросом: что Вы чувствовали после того, как мы расстались? У меня был опыт, изменивший мою жизнь. А у Вас? Как ни в чем не бывало, продолжаете жить, записав в свое досье сеанс под номером 789 397 986?

Конечно же, напишите эту историю. Мне не терпится ее прочитать!

С уважением и восхищением, Хана

Я ответил немедленно:

Мне понравилось Ваше письмо, Хана. В нем Вы – уже совсем, совсем другая Хана. Эта Хана не собирается молча ждать, пока ее муж решит, стоит ли работать над Вашими отношениями. Эта Хана не робкого десятка. Она потребует ответа. Это та самая Хана, которая написала «окна „почему“ и шепот „когда“».

Пожалуйста, не переживайте из‐за рассказа. Все, что касается наших отношений я опишу очень бережно! Спасибо за поддержку. Я пришлю вам черновой вариант, если у меня получится его написать.

С днем рождения, Ирв

На следующий день в электронной почте меня ждало весьма содержательное письмо от Ханы:

Я все думала и думала о том, как Вы пытаетесь написать нашу историю: постоянно натыкаетесь на вопросы, на которые нет ответов, и в конце концов, возможно, сдаетесь. Я видела Ваше разочарование во время нашей встречи. Без сомнения, Вы чувствовали, что приходится прикладывать слишком много усилий. Вы, должно быть, были озадачены тем, что я уклонялась от ответа на многие вопросы, и удивлялись, почему я так мало рассказываю о себе.

Я испытываю по отношению к Вам столько сострадания, что решила прийти на помощь! Вы озадачены нашей встречей, потому что упустили из виду нечто важное и при этом очень, очень очевидное: Вы – моя модель поведения, мой учитель. Вы изменили мою жизнь. Я решила стать психотерапевтом из‐за Ваших книг. Я прочитала каждую из них, их страницы с загнутыми уголками испещрены моими заметками. Вот то, что вы упустили из виду, вот то недостающее звено. Я хочу Вашего одобрения и Вашей любви! Прежде всего, желаю, чтобы Вы восхищались мной. Но есть некоторые темные и постыдные вещи во мне, особенно в поведении в браке, которые я не могу и не буду раскрывать перед Вами. Отсюда и моя сдержанность.

Теперь, вооруженный этой информацией, пожалуйста, напишите нашу историю!

Хана

Ее ответ поразил меня. Кусочки головоломки начали складываться, давая понимание, почему я так мало смог добиться от нее во время нашего сеанса, почему мой подход был таким неэффективным. Я был слеп к тому огромному почтению, с которым она относилась ко мне, и не заметил, что именно это и влияло на наш процесс терапии. Как отмечалось ранее, мне часто удавалось использовать восхищение, с которым пациенты относились ко мне, чтобы ускорить процесс терапии или придать моим мыслям и заявлениям дополнительный вес в их сознании. Если уважаемый доктор Ирвин Ялом одобряет меня, значит, я что‐то делаю правильно! или Если доктор Ирвин Ялом советует, я должен немедленно это сделать.

Однако в случае с Ханой то, что я был доктором Ирвином Яломом, обернулось против меня! Хуже того, во время нашего сеанса я не заметил этого и продолжал долбить в одну и ту же область – ее брак, где она чувствовала себя не только уязвимой, но и обязанной защищаться. Мое давнее убеждение заключается в том, что работа психотерапевта наиболее эффективна, когда мы предлагаем себя нашим пациентам в качестве попутчиков – людей, которым так же не чужды жизненные трудности. Это резко отличается от позиции многих специалистов в этой области, которые исторически позиционировали себя и позиционируют сейчас как экспертов, способных «починить» своих пациентов, словно состояние человека можно отрегулировать, подобно механизму. Возможно, слишком полагаясь на свой статус при проведении этих разовых сеансов, я непреднамеренно зашел слишком далеко в этом направлении.

В глубине души мне известно, что честный рассказ о себе как о нормальном, несовершенном, смертном человеке, не чуждом собственных тревог и сомнений, – это одновременно и нормализация проблем пациента, и катализатор близости и доверия, столь необходимых для перемен. Моя человечность и индивидуальность имеют решающее значение, и в случае с Ханой я проявил это в себе недостаточно. Знакомство с моей публичной персоной (обремененной ореолом уважения и восхищения) для кого‐то действительно может быть полезным, но это также может иметь противоположный эффект, заставляя таких людей, как Хана, закрываться.

Почему я не заметил этого во время сеанса? Вероятно, я был слишком уверен в воздействии своего авторитета. Отвечая на вопрос Ханы, скажу, что быть в чьем‐то списке желаний немного опьяняет. Но я знаю, что психотерапевту лучше не подчеркивать свой статус, а встать в один ряд со своим пациентом и вместе с ним пробиваться сквозь наш абсурдный и сложный мир. В будущем я должен отдавать себе отчет в том, насколько подавляюще может восприниматься статус «доктор Ирвин Ялом», особенно при работе с другими психотерапевтами. Могут быть моменты, когда подчеркнутое использование значимости моей персоны будет полезно, но в общем и целом я все же постараюсь быть просто Ирвом.

Глава 10

Одна, одна, всегда одна

В своем коротком электронном письме Маргарет сообщала, что ей шестьдесят пять лет, она учительница математики, живет в Мельбурне, Австралия, страдает от чувства глубокого одиночества и частых приступов паники. Она написала, что с начала пандемии просыпается по ночам от пугающих снов, от которых у нее перехватывает дыхание, и она мечтает, чтобы хоть кто‐нибудь пришел ей на помощь. Но, увы, она была