Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

Глава 11

Бартер

Я не планировал рассказывать Маргарет о смерти Мэрилин и моем одиночестве. Это произошло само собой в ходе нашего разговора, когда появилось ощущение, что она все больше отдаляется от меня, и я попытался наладить с ней связь. Эффект был впечатляющим. Это сразу же изменило наши отношения, и между мной и Маргарет, для которой откровенность была сопряжена с тревогой, возник момент глубокой близости. Это привело к эмоциональному освобождению и совместному опыту глубокого переживания.

Частичка моей собственной жизни, которой я поделился с Маргарет, – пример самораскрытия, когда психотерапевт предлагает информацию о себе пациенту с терапевтическими целями. Большинство людей представляют себе психотерапевта как человека, задающего вопросы, слушающего, при необходимости подталкивающего вперед и время от времени выполняющего роль группы поддержки. В зависимости от конкретного теоретического подхода мы также можем ожидать, что он выступит в роли просветителя и наставника, который дает домашние задания и назначает лекарства. Но мы обычно не думаем о них как о людях, много говорящих о себе. По своей сути психотерапия – это нестандартные и, в разных аспектах, односторонние отношения: пациент в значительной степени занимается саморефлексией и делится откровениями, в то время как психотерапевт полностью сосредоточен на пациенте и раскрывает о себе очень немногое.

Существует много причин, по которым психотерапевтов учат не привносить в терапию собственные истории и личную информацию. Исторически психиатрия выросла из медицинской модели, в которой врач позиционировался как эксперт, а пациент – как «больной», который нуждается в лечении. Психиатры воплощали собой высокий образ Врача, и все выявленные проблемы рассматривали исключительно как погрешности или изъяны, которые хороший врач, безусловно, был в состоянии исправить. Кроме того, изначальная психоаналитическая модель Фрейда включала в себя динамику психотерапевта в виде чистого экрана, на который пациенты проецировали свои чувства, фантазии и неврозы. Слишком много информации о психотерапевте как о человеке могло испортить эту динамику, повлияв на процесс самопознания пациента.

Здесь я хотел бы отметить, что со времени революционной работы Фрейда прошло более ста лет и бесчисленное множество других блестящих мыслителей и практиков обогатили и разнообразили современную психотерапию, разработав множество подходов, которые сильно отличаются от изначального – «пустого экрана». Тем не менее идеал отстраненного врача‐эксперта все еще незримо присутствует в нашей профессии, и большинство программ подготовки по‐прежнему предостерегает психотерапевтов от рассказов о себе.

Большинство причин для подобной позиции всегда казались мне неубедительными, и, когда поднимается этот вопрос, я уже давно придерживаюсь принципа «раскрывать больше». На протяжении десятилетий при проведении терапии я руководствуюсь принципом быть попутчиком, а не отстраненным экспертом. Один из видов самораскрытия – здесь и сейчас – является ключевым в моей работе: это абсолютная честность в отношении того, что я чувствую к пациенту в данный момент. Разумеется, не нужно обрушивать на него все свои чувства без разбора, а скорее надо использовать их в качестве основного источника информации, тщательно обдумывая, как наилучшим образом применить эту информацию в интересах пациента. Например, если кажется, что пациент что‐то утаивает, я спрашиваю об этом; если он ведет себя агрессивно, кокетливо или по‐детски, даю ему понять самым полезным способом, которым только могу это сделать, что именно такую информацию от него получаю.

Второй тип самораскрытия – рассказ о личном опыте или истории из моей жизни в процессе психотерапии. На самом деле это то самое самораскрытие, которого молодых психотерапевтов в большинстве своем предостерегают избегать, словно в этом кроется какая‐то большая опасность – возможно, та, что психотерапевт, выглядящий как нормальный, уязвимый человек, каким‐то образом уменьшит целительные возможности или, может быть, что честное раскрытие некоторых сторон собственной жизни явится для специалиста слишком обязывающим. И все же пациенты часто задают психотерапевтам прямые, личные вопросы: от «есть ли у вас дети» до наших политических взглядов. Должны ли мы игнорировать их? Одна из распространенных тактик, которую используют психотерапевты, когда такое случается, – развернуть вектор и поинтересоваться, почему пациенту интересно знать именно эти вещи. Это правда, иногда вопросы пациента могут скрывать под собой нечто, спрятанное в его собственной личности. Так, пациент, который постоянно спрашивает, как дела у психотерапевта, может тем самым проявлять свою склонность к роли опекуна в отношениях, чтобы отвлечься от собственных проблем. Однако я полагаю, что в большинстве случаев пациенты задают такие вопросы просто потому, что хотят больше узнать о человеке, с которым у них развиваются важные личные отношения. Они хотят знать, кто мы такие, понять, достаточно ли у нас с ними общего, чтобы мы могли понять их проблемы, или просто надеются успокоить свою тревогу по поводу таких непривычных, структурированных отношений. Что здесь такого особенного? Если пациент захочет узнать, какие телепередачи мне нравятся, я с радостью расскажу ему. Есть ли у меня дети? Как я отношусь к определенному ресторану? Как ладил со своими родителями? Почему я должен скрывать такие вещи? Как я могу поддерживать искреннюю человеческую связь, столь необходимую для оказания помощи пациенту, если боюсь поделиться с ним частичкой себя?

Конечно, важно, чтобы такой обмен информацией осуществлялся полностью в интересах пациента. И вполне могут возникнуть обстоятельства, при которых чрезмерность или выделение отдельных аспектов может нанести вред. Но позвольте мне подчеркнуть, что за шесть с лишним десятилетий терапевтической практики я ни разу не сталкивался с тем, чтобы информации, которой я делился, оказалось бы слишком много и это имело бы негативные последствия. Напротив, самораскрытие, кажется, всегда сближает меня и моих пациентов, способствуя терапевтическому процессу.

В наших беседах с Маргарет и несколькими другими недавними пациентами фигурировали факты из моей личной жизни, в том числе смерть Мэрилин и некоторые воспоминания из детства. Хотя на первый взгляд могло показаться, что эти переживания не имеют прямого отношения к проблемам пациентов, такое мое самораскрытие в конечном итоге оказалось полезным. Почему? Я подозреваю, что это ускорило темпы формирования доверия и близости между нами, помогая пациенту почувствовать себя достаточно комфортно, чтобы рассказать о своем собственном опыте. Это стало ключевым моментом в работе на разовых сеансах, поскольку основным отличием моего теперешнего метода от обычной долгосрочной терапии была, разумеется, довлеющая срочность. Я больше не мог неделями налаживать прочные отношения с пациентом, прежде чем углубиться в обсуждение проблемы. Мне нужно было действовать быстро, и я понял, что для данной цели самораскрытие – отличный инструмент.

До сих пор эти моменты самораскрытия были в основном незапланированными, спровоцированными добрым отношением пациента к моему горю или, как в случае с Маргарет, моей спонтанной попыткой установить контакт. Я решил, что в следующий раз, когда у