Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

«В четырнадцать лет мне поставили диагноз “аутизм”. Так что у меня есть свои лимиты», – заключила она.

Две недели спустя я открыл окошко Zoom и увидел энергичную седовласую женщину, губы которой нервно подергивались.

«Давайте сразу перейдем к делу, Маргарет. Из вашего электронного письма я знаю, что вы одиноки и часто нервничаете. Пожалуйста, расскажите мне подробнее о себе».

«Я даже не знаю, с чего начать. Разговоры – не мой конек. Не умею ни с кем разговаривать. Никогда не умела. Я почти все время провожу в одиночестве».

«Расскажите мне об этом подробнее. Одиночество сейчас довольно распространенное явление, поскольку из‐за ковида мы все замкнуты в своих „коконах“. Это очень странное время».

«У меня все несколько иначе. Я была одинока всю свою жизнь. Одинока с самого первого дня жизни».

«Пожалуйста, продолжайте».

Коротко и безрадостно она рассказала мне о себе. Когда Маргарет сказала, что была одинока с самого первого дня своей жизни, она буквально это имела в виду, поскольку ее мать умерла при родах. Затем, когда Маргарет было пять лет, отец бросил семью, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Ее с братом, который был на семь лет старше, воспитывала бабушкой по материнской линии – пожилая женщина, управлявшая домашним хозяйством строго и тихо.

По мере рассказа Маргарет я поражался степени ее изоляции: сначала в детстве, затем в подростковом возрасте и далее – когда она стала взрослой и одинокой. Она ни разу не упомянула о друзьях или каких‐то иных важных отношениях в ее жизни. Пока она говорила, в моем сознании непрошено возникали безрадостные образы: пустые коридоры, школьные комнаты, заброшенные летом, пляжные курорты в сером зимнем свете.

Я продолжал расспросы, надеясь, что всплывет хоть кто‐то, кто проявлял заботу по отношению к ней.

«С кем вы ближе всего сейчас, Маргарет?» – спросил я. Этот вопрос в психотерапии почти всегда открывает новые двери, побуждая людей мыслить шире и переключить внимание на более широкую сеть своих взаимоотношений. Но она говорила только об одном важном человеке в своей жизни – о своем брате, преподавателе французского языка. Он был холост и жил в другом городе, в нескольких сотнях километров от нее. Они не встречались лично более десяти лет, но регулярно разговаривали по телефону – раз в неделю ровно по десять минут.

«Почему именно десять минут?»

«Десять минут – это правильно», – сказала она.

«Ни больше ни меньше?»

«Верно».

«И почему?»

Она сделала жест рукой, как бы говоря, что это было каким‐то образом предопределено и такое ограничение не подлежит сомнению. Затем она рассказала мне, что до выхода на пенсию год назад сама зарабатывала на жизнь преподаванием математики. Она всегда жила одна. Маргарет слушала свою коллекцию альбомов классической музыки и часами тщательно готовила блюда для своих трапез. Тут я заметил, что, когда она довольно подробно описывала, как тщательно готовит еду и составляет меню, на ее лице появилась мимолетная улыбка: детали блюд явно были важны для нее.

Я спросил, когда она в последний раз делила трапезу с другим человеком. Маргарет не могла вспомнить. Возможно, несколько лет назад. Когда она рассказывала подробности своей прошлой и нынешней жизни, мне стало не по себе. Маргарет заплакала; ее слезы лились ручьем, когда она описывала свою жизнь, лишенную каких‐либо значимых отношений. Ее одиночество было настолько тотальным, что это даже несколько выбило меня из собственной привычной позиции, когда я могу глубоко сочувствовать переживаниям пациентов, но в целом остаюсь спокойным и могу оставаться полезным. Я почувствовал, что мое равновесие пошатнулось, отголоски собственного ужасно одинокого детства начинали бродить во мне. Мне хотелось успокоить ее, тем самым одновременно сдержав свой собственный дискомфорт, но на ум не приходило ничего полезного – ни проницательного рефрейминга, ни ловкого изменения восприятия ею ситуации, чтобы как‐то улучшить самоощущение. Все, что я смог выдавить, – это сочувственные слова поддержки: «М-м‐м, да, это действительно очень тяжело» и «Я могу только представить ваш страх».

Затем она рассказала мне, что недавно отправила эссе для сборника рассказов об опыте детей, которые выросли, чувствуя себя непохожими на сверстников, но так и не получила ответа. Возможно, это могло стать связующим звеном в нашем взаимодействии!

«Ох, я понимаю, как это, должно быть, больно, Маргарет. Как коллега‐писатель, получивший немало отказов, я могу понять вашу боль».

После недолгого молчания она глубоко вздохнула и сказала: «Мое эссе короткое, всего тысяча триста слов. Примерно. Я сомневаюсь, что кто‐нибудь еще в мире когда‐нибудь прочтет это. Я… я… хотела бы спросить: могу ли я прочитать его вам вслух?»

«Разумеется. Я с радостью послушаю».

Она расплылась в искренней улыбке и начала читать. Это было хорошо написанное, душераздирающее эссе о ее чувстве отчужденности в начальной школе и многочисленных неудачных попытках подружиться с другими детьми. Я внимательно слушал и делал кое‐какие заметки. Это заняло около пятнадцати минут – больше, чем я ожидал, – но я чувствовал, что она рада моему вниманию.

Когда она закончила, я отметил, что как коллега‐писатель восхищаюсь ее превосходной прозой, и попросил еще раз прочитать несколько предложений, которые меня особенно тронули. Я заметил, что у нас с ней есть несколько общих черт: «Мы с вами истинные читатели, мы обожаем прекрасную литературу, и нам обоим доставляет огромное удовольствие создавать хорошо продуманные, убедительные предложения».

Она сказала что‐то, что я с трудом расслышал, но, по‐моему, это было: «Спасибо, что послушали». Она улыбалась и смотрела прямо в камеру. На краткий миг мы почувствовали связь, резонируя вместе здесь и сейчас в пространстве, созданном ее прозой. Прекрасный момент. Затем на ее лице промелькнуло сомнение, и она опустила взгляд. Я почувствовал, как близость рушится, а расстояние увеличивается. Мне нужно было удержать эту связь, прежде чем между нами разверзнется бездна, и я протянул руку через рождавшуюся пропасть, сказав: «Маргарет, я хочу сказать вам еще кое‐что. Я действительно чувствую ваше одиночество, прямо сейчас. Дело не только в пандемии, хотя и из‐за нее я оказался заперт в своем доме. Это еще более глубокая изоляция, вызванная смертью моей жены, случившейся несколько месяцев назад. Мы с ней познакомились, когда нам было по четырнадцать, так что всю свою взрослую жизнь я никогда не был по‐настоящему одинок. Но у меня было ужасно одинокое детство, и я всегда считал, что она спасла меня. И прямо сейчас я думаю, что могу разделить ваше чувство изоляции. На самом деле я подозреваю, что здесь вы можете многому меня научить».

До этого момента я вовсе не думал делиться этой