Шереметевы - Мария Баганова

рожала мужу в год по ребенку и всего произвела на свет двух сыновей и трех дочерей. Плодовитость старого фельдмаршала так удивила Петра, что однажды, поздравляя Бориса Петровича с новорожденным, он съязвил: «Пишешь, ваша милость, что оной младенец родился без вас и не ведаете где, а того не пишете, где и от кого зачался». Шереметев ответил на этот выпад вполне достойно: «И что изволите, ваше величество, меня спросить, где он родился и от ково, я доношу: родился он, сын мой, в Рославле, и я в то время был в Киеве. И по исчислению месяцев, и по образу, и по всем мерам я признаваю, что он родился от мене. А больше может ведать мать ево, кто ему отец»[18].

Второй сын, Сергей-Август, родился в Польше, в Межеричах, 10 октября 1715 года, и восприемником при крещении его стал польский король, отсюда и двойное имя мальчика. Это необычный факт – ребенка православных родителей крестил глава католического государства, что, безусловно, было вызвано политическими причинами и символизировало союз между государствами. Но мальчик прожил недолго.

Кусково

Борис Петрович мог почитать себя счастливым человеком. Он был несметно богат: имел два дома в Петербурге (на Мильонной улице и на берегу Фонтанки – Фонтанный дом), палаты в Москве и имение Кусково. Оно известно как вотчина Шереметевых с XVI века, но до начала XVIII века было меньшего размера. Оттого и название – поместье куском врезалось в земли князей Черкасских. Лишь брак между Петром Борисовичем и Варварой Черкасской позволил объединить земли вокруг Кускова в обширное имение.

Князь Михаил Щербатов, известный ворчун и мизантроп, в своей записке «О повреждении нравов в России» упоминает Шереметева в числе богатейших людей петровской России наряду с Меншиковым и Трубецким и отмечает их чрезмерное щегольство: «Парчи и голуны стали как у жен, так и у мужей во употреблении, и хотя не часто таковые платья надевали, моды хотя долго продолжались, однако они были, и по достатку своему оные уже их чаще, нежели при прежних обычаях делали. Вместо саней и верховой езды и вместо колымаг, не терпящих украшений, появились уже кареты и коляски, начались уже пуки, которых до того не знали, и приличные украшении к сим экипажам. Служители переодеты на немецкий манер, не в разноцветных платьях стали наряжаться, но каждый по гербу своему или по изволению делал им ливреи, а офисьянты, которых тогда еще весьма мало было, еще в разноцветных платьях ходили».

Борис Петрович держал открытый стол, то есть в его доме накрывались столы на 40–60 персон, и за них мог сесть всякий дворянин, приехавший из провинции по делам или находившийся в городе в связи со служебной необходимостью.

Хотя государем «на стол и деревни были даны», все же расходы были чрезмерными, и к концу жизни Борис Петрович Шереметев, «фелтмаршал, именитый своими делами, обогащенный милостию монаршею, принужден однако был вперед государево жалованье забирать и с долгом сим скончался, яко свидетельствует самая его духовная. И после смерти жена его подавала письмо государю, что она от исков и других убытков пришла в разоренье».

Но дело было даже не в количестве богатств Шереметева, а в их качестве. Борис Петрович считается одним из первых российских коллекционеров. Из-за границы он привез множество произведений искусства. Уже потом, на родине, он продолжил закупать картины и всевозможные «куриозы», то есть редкости. Что же считалось в то время редкостями? Это фарфоровая посуда, зеркала, часы, картины, гравюры, а также экзотические раковины и образцы минералов.

Сберегал Борис Петрович памятные вещи, принадлежавшие не только его предкам, но и ему самому. Так, он сохранил свою рубашку, простреленную во время Полтавского сражения. Хранил он свои шпаги, кортики, шлемы, кольчугу… После боя в награду Борис Петрович получил коня шведского короля Карла XII. Сняв с коня седло и упряжь, он привез эти трофеи в Кусково. Сохранил Борис Петрович и два золотых ключа, которые были ему поднесены после взятия Риги.

Особое хранилище было отведено документам. Борис Петрович положил начало семейному архиву Шереметевых, сохраняя многочисленные бумаги, связанные с его службой. Особенно тщательно сохранялись письма Петра Великого и ответы на эти письма – все это хранилось в отдельном ларце.

Ну и конечно, Борис Петрович имел библиотеку! По некоторым сведениям, она насчитывала 25 тысяч томов на разных языках. Даже если это число преувеличено, можно с уверенностью сказать, что библиотека Шереметева была огромной и, возможно, крупнейшей в России.

Любил Борис Петрович свое Кусково, он был бы рад получить отставку и отдохнуть на старости лет в замечательном имении с красивой молодой женой, но государь назначил его главнокомандующим южной наблюдательной армиией, а значит, Шереметев вынужден был подолгу жить в Киеве. Он был не против: ведь именно в этом городе был похоронен его старший сын.

В Петербург и Москву он ездил с докладами.

Князь Михаил Щербатов сообщает, что во время одного из таких визитов старый Шереметев был привлечен к суду над опальным царевичем Алексеем Петровичем, но смертный приговор ему подписать отказался, заявив, что «он рожден служить своему государю, а не кровь его судить, и не устрашился гневу государева, которой несколько времени на него был, яко внутренне на доброжелателя несчастного царевича».

Царевича это не спасло, его задушили генерал-поручик Иван Иванович Бутурлин и первый министр Тайной канцелярии Пётр Андреевич Толстой, что в деталях описал присутствовавший при этой жуткой сцене граф Александр Иванович Румянцев: «…Толстой, утешая царевича, сказал: „Государь, яко отец, простил тебе все прегрешения и будет молиться о душе твоей, но яко монарх, он измен твоих и клятв нарушения простить не мог, боясь не кое заключение отечество свое повергнет чрез то, того для отвергни вопли и слезы единых баб свойство и приими удел свой, якоже подобает мужу царских кровь и сотвори последнюю молитву об отпущении грехов своих“. Но царевич того не слушал, а плакал и хулил его царское величество, нарекал детоубийцей. А как увидели, что царевич молиться не хочет, то, взяв его под руки, поставили на колени, и один из нас, кто же именно, от страха не упомню, говорит за ним: „Господи! в руцы твои предаю дух мой“; он же не говори того, руками и ногами прямися и вырваться хотяще. Тогда той же мною яко Бутурлин рек: „Господи! упокой душу раба твоего Алексея в селении праведных, презирая прегрешения его, яко человеколюбец“. И с сим словом царевича на ложу спиною повалиши, и взяв от возглавия два пуховика, главу его накрыли, пригнетая, дондеже движения рук и ног утихли и сердце битеся перестало, что