Шереметевы - Мария Баганова

за великое благополучие, видя его к себе благосклонна; напротив того и я ему ответствовала, любила его очень, хотя я никакого знакомства прежде не имела и нежели он мне женихом стал не имела, но истинная и чистосердечная его любовь ко мне на то склонила». Конечно, Наташа идеализировала своего жениха, считая, что Иван «никаким непристойным делам не косен был».

Помолвка была чрезвычайно торжественной: «…редко кому случилось видеть такое знатное собрание: вся Императорская фамилия была на нашем сговоре, все чужестранные министры, наши все знатные господа, весь генералитет; одним словом сказать, столько было гостей, сколько дом наш мог поместить обоих персон: не было ни одной комнаты, где бы не полна была людей. Обручение наше было в зале духовными персонами, один архиерей и два архимандрита. После обручения все его родственники меня дарили очень богатыми дарами, бриллиантовыми серьгами, часами, табакерками и готовальнями и всякою галантерею. Мои б руки не могли б всего забрать, когда б мне не помогали принимать наши. Перстни были, которыми обручались, его в двенадцать тысяч, а мои – в шесть тысяч. Напротив и мой брат жениха моего одарил: шесть пудов серебра, старинные великие кубки и фляги золоченые. Казалось мне тогда, по моей молодости, что это все прочно и на целой мой век будет, я того не знала, что в здешнем свете ничего нету прочного, а всё на час».

Счастье преходяще: Пётр II умер от оспы в возрасте всего лишь 14 лет. С его смертью кончилось и время Долгоруких. Без боя они не сдавались, даже составили фальшивое завещание от имени Петра, который будто бы передавал престол своей невесте – Екатерине Алексеевне Долгорукой.

Все, кроме самих Долгоруких, понимали, что усилия эти бессмысленны и семейство временщиков ждет опала. Старшие Шереметевы принялись уговаривать Наташу расторгнуть помолвку. Она и сама сознавала, что дело плохо. «Как скоро эта новость дошла до ушей моих, что уже тогда со мною было – не помню. А как опомнилась, только и твердила: „Ах, пропала, пропала!“ Не слышно было иного ничего от меня, что пропала; как ни старался меня утешить, только не могли плач мои пресечь, ни уговорить. Я довольно знала обыкновение своего государства, что все фавориты после своих государей пропадают, чего было и мне ожидать».

Родственники стали ее уговаривать жениху отказать и расторгнуть помолвку, мол, «будут другие женихи, которые не хуже его достоинством, разве только не такие великие чины будут иметь».

Но Наташа отказывалась наотрез: «Это предложение так мне тяжело было, что я ничего на то не могла им ответствовать. Войдите в рассуждение, какое это мне утешение и честная ли эта совесть, когда он был велик, так я с радостью за него шла, а когда он стал несчастлив, отказать ему. Я такому бессовестному совету согласиться не могла, а так положила свое намерение, когда сердце одному отдав, жить или умереть вместе, а другому уже нет участие в моей любви. Я не имела такой привычки, чтоб сегодня любить одного, а завтра – другова. В нынешней век такая мода, а я доказала свету, что я в любви верна: во всех злополучиях я была своему мужу товарищ».

Иван Долгоруков приехал к ней, явно ожидая, что ему вежливо откажут. Но ничего подобного не произошло, Наташа кинулась в его объятия и принялась утешать своего возлюбленного. «Мы плакали оба и присягали друг другу, что нас ничто не разлучит, кроме смерти. Я готовая была с ним хоть все земные пропасти пройти», – вспоминала она.

Это ее решение тут же обернулось против нее: друзья и знакомые от нее отступились: «Все спрятались, и ближние отдалились от меня, все меня оставили в угодность новым фаворитам, все стали уже меня бояться, чтоб я встречу с кем не попалась, всем подозрительно».

Свадьба была скромной, и состоялась она не в Москве, а в подмосковном селе Горенки – имении Долгоруких. «В этом селе они всегда летом живали. Место очень веселое и устроенное, палаты каменные, пруды великие, оранжереи и церковь. В палатах после смерти государевой отец его со всею фамилиею там жил».

Со стороны невесты гостей почти не было: мало кто пожелал афишировать свое знакомство с отставным фаворитом. Братья и сестры отказались ее провожать, только две старушки-родственницы и согласились, а «ехать надобно было в село 15 верст от города, там наша свадьба была».

Долгоруким же было терять нечего, и на эту свадьбу собралось все их семейство. «Я приехала в одной карете, да две вдовы со мною сидят, а у них все родные приглашены; дядья, тетки, и пуще мне стало горько. Привезли меня как самую бедненькую сироту; принуждена все сносить. Тут нас в церкви венчали. По окончании свадебной церемонии провожатые мои меня оставили, поехали домой. И так наш брак был плачу больше достоин, а не веселья», – вспоминала Наташа.

На престол вступила новая государыня – Анна Иоанновна, очень скоро отправившая Долгоруковых в ссылку. На третий день после свадьбы приехал «секретарь из Сенату»: Долгоруким было «указом велено ехать в дальние деревни и там жить».

Наталья пребывала в полной растерянности: она никогда раньше не собиралась сама в дорогу и не знала, что надо брать. Она отправила все ценности на хранение к брату. Отправила многие носильные вещи и дорогие шубы, оставив только один тулуп для мужа, а себе «шубу да платья черное, в чем ходила тогда по государе», то есть траурное платье. «Брат прислал на дорогу тысячу рублей; на дорогу вынула четыреста, а то назад отослала; думаю, на что мне так много денег прожить… После уже узнала глупость свою, да поздно было».

Путь был очень труден. Все время лил дождь, дороги развезло. Ночевать ссыльным приходилось хорошо если на постоялом дворе, а то и в лесу – в палатках. «Лучшее место выберут свекру, подле поблизости золовкам, а там деверьям холостым, а мы будто иной партии – последнее место нам будет. Случалось, и в болоте: как постелю снимут, мокро, иногда и башмаки полны воды», – жаловалась Наталья Борисовна.

Но Анне Иоанновне показалось мало сослать Долгоруковых в отдаленную деревню: их ожидала ссылка в Берёзов, ныне это поселок Берёзово на реке Северная Сосьва в Ханты-Мансийском АО[20]. Поначалу опальным даже не говорили, куда их повезут. «Однако свекор мой умилостивил офицера и привел на жалость; сказал, что нас везут в остров, которой состоит от столицы 4 тысячи верст и больше, и там нас под жестоким караулом содержать, к нам никого не допускать, ни нас никуда, кроме церкви, переписки ни с кем не иметь, бумаги