Германские мифы. От Водана и цвергов до Дикой охоты и веры в вихтелей - Владимир Васильевич Карпов

«Фауст — седой старик, прямой и высокий. На голове его расшитая золотом бархатная шапочка, из-под которой падают белоснежные кудри; длинная борода покрывает верхнюю часть груди. Лицо доброе и приветливое, чрезвычайно подвижное, часто с оттенком величавого самодовольства. Совсем молодые, темные глаза смотрят из-под красиво очерченных черных бровей. Одет в длинный бархатный доломан синего цвета. Рукава обшиты кружевом, руки тонки и нежны»[112].

Просветители против чародеев

На исходе эпохи Просвещения рассказы о магах и ведьмах уже считались не более чем суеверием. Декриминализация лиц, подозреваемых в колдовстве, привела к пересмотру отношения к магам и магии; до этого — в традиции средневекового богословия — магия и колдовство если и не отождествлялись, то рассматривались в одной увязке. В особенности это касалось вопроса о союзе человека с дьяволом как обязательном компоненте колдовской или магической деятельности. Об этом иронично пишет один из представителей немецкого просветительского богословия Бенедикт Пойгер в 1784 году[113]:

Что такое магия? Прежде чем мы начнем искать ее в Писании, нам нужно самим определиться. Для наших богословов магия — это союз с дьяволом. Пакт с дьяволом, следовательно, считается основой магических действий. Среди современных философов, кажется, установлено, что подобный пакт, который так сильно противоречит промыслу Божьему, никогда не существовал. Мы хотим рассмотреть и проанализировать каждое место в Писании, из которого те, кто верит в колдунов и ведьм, черпают поддержку для своих утверждений. И вот тогда станет ясно, что вся магия — это обман и суеверие.

Эпоха Просвещения с ее стремлением к объективному познанию мира, кажется, должна была полностью изгнать магию из сферы общественной жизни. Однако просветительский рационализм вполне себе мог соседствовать с интересом ко всему необычному и загадочному, что на первый взгляд казалось ненаучным. Магия, лишенная своего прежнего сакрального и отчасти пугающего статуса, претерпевает в это время любопытную трансформацию: она находит новые формы существования и каналы распространения. К примеру, веками существовали фольклорные сказания о магах и колдунах. Переосмысливая эти истории, писатели часто адаптировали их под реалии своего времени, добавляя элементы иронии или, наоборот, романтизируя образ чародея. Конечно, находилось место и для сатирических изображений — например, в романе Мартина Виланда «История абдеритов», напечатанном в 1774 году, магия становится метафорой человеческих предрассудков. Виланд изобразил типичного ученого-естествоиспытателя эпохи Просвещения по имени Демокрит, который после двадцатилетнего отсутствия возвращается на родину, но контакт со своими соплеменниками никак не складывается, он слывет чернокнижником, в пользу чего местные жители приводят ряд «неоспоримых» доводов[114]:

Демокрит исследовал природу вещей и замечал причины определенных природных явлений несколько раньше абдеритов — следовательно, он был волшебник. Он мыслил обо всем иначе, чем они, жил по другим правилам, проводил время в уединении непонятным для них образом — следовательно, в его голове было что-то не в порядке. «Он стремился отыскать философский камень, и он открыл его и получил золото», — утверждал некий Боррихий[115].

По описанию видно, что Демокрит действительно олицетворял знакомый нам образ ученого, чья деятельность вызывала разные абсурдные предположения. Так, абдериты говорили, что Демокрита всему научили персидские маги, к тому же он побывал в странах Востока и общался там с жрецами, которые посвятили его во все их мистерии. Из путешествий он привез тысячу тайн и знания о потустороннем. Все это, по мнению его соотечественников, убедительно доказывало, что Демокрит был искуснейшим из всех живущих магов. Более того, когда он то ли в шутку, то ли всерьез проделывал с ними какое-то действие или показывал трюк, похожий на магический ритуал, это только усиливало «волшебное» впечатление: «Он предсказывал солнечные и лунные затмения, неурожай, эпидемии и прочие будущие явления. Одной распутной девке он предсказал по руке, что она родит; а одному абдеритскому советнику, вся жизнь которого распределялась между сном и пиршествами, что он умрет от несварения желудка. И представьте, оба пророчества сбылись точно!» Помимо сказанного абдериты находили у него книги с загадочными письменами, самого же ученого частенько заставали за какими-то странными, по-видимому, магическими опытами с животными, птицами и подозрительными травами.

Демокрит среди адберитов. Франсуа-Андре Винсент, ок. 1784.

Los Angeles County Museum of Art

Литературный канал распространения магии позволял авторам не только развлекать читателей, но и критиковать общественные пороки. Так сохранялся интерес к магической тематике уже в более приемлемом для просвещенного общества формате. Книгоиздатели, ориентируясь на спрос, выпускали книги о магии, алхимии и псевдонаучной медицине. Это создавало специфический «магический» сегмент книжного рынка. Коммерческий успех такой литературы не всегда означал ее одобрение со стороны интеллектуалов. Многие просветители критиковали подобные издания за распространение суеверий. Тем не менее «волшебные» книги продолжали выпускать, поскольку они приносили прибыль. Это создавало парадокс: с одной стороны, магия осуждалась как пережиток прошлого, с другой — она оставалась частью культурного потребления. Кстати, такой видный просветитель, как Фридрих Николаи, был известным издателем книг по магии и в то же время выпускал один из влиятельных просветительских журналов Германии, то есть использовал публицистический рычаг влияния и для осуждения общественных нравов, и как инструмент борьбы с конкурентами на книжном рынке.

Часть просветителей активно выступала против магических практик и осуждала шарлатанов, которые наживались на невежестве народа. Однако именно борьба с суевериями поддерживала дискуссию о магии, делая ее предметом научных дебатов и общественного интереса. В послании к вымышленному другу один анонимный автор на страницах просветительского журнала «Гиперборейские письма» вопрошает в духе Пойгера: «Что есть магия, Ксантус? Тайное умение творить то, что не может природа? То есть творить невозможное?» Ответ приходит от другого автора, Максимилиана Видмера, составителя учебника для студентов о том, как с пользой прожить жизнь: «Магия есть собирательное обозначение всех естественных и математических наук в тех случаях, когда конечной целью оных является демонстрация перед непосвященной публикой приемов, похожих на чудеса и трудно постижимых необразованным умом»[116]. По сути, Видмер признает только один вид магии — magia naturalis, основанную на знании законов природы и их использовании. Естественная магия позволяет человеку гармонично взаимодействовать с природой, раскрывая ее скрытые силы и тайны; она не связана с демоническими силами и не противоречит установленному порядку вещей. В отличие от автора гиперборейского письма Видмер в полном восхищении от магии, он предваряет свои наставления таким текстом:

О Магия, величайшая из наук! Только ты в темном и благодатном лесу природы хранишь самый чистый источник, который физика до сих пор собирала по капле на благо и счастье всего человечества и