Россия и мировые проекты развития. Хроники Большой игры - Владимир Аркадьевич Литвиненко

непосредственных и наиболее мощных соседей, а именно России, Турции и Ирана, причем Китай также дает знать о своем возрастающем политическом интересе к региону. Однако «Евразийские Балканы» гораздо более важны как потенциальный экономический выигрыш: в регионе помимо важных полезных ископаемых, включая золото, сосредоточены огромные запасы природного газа и нефти»[209]. Собственно говоря, речь идет все о той же «дуге нестабильности», поддержание которой в «работоспособном» состоянии сегодня является одной из основ геостратегической концепции НАТО. И вновь центральным звеном в этой цепи является Афганистан[210]. Воистину ничто не ново под луной.

Далее Зб. Бжезинский пишет, что «Евразия тем не менее сохраняет свое геополитическое значение. Не только ее западная часть — Европа — по-прежнему место сосредоточения значительной части мировой политической и экономической мощи, но и ее восточная часть — Азия — в последнее время стала жизненно важным центром экономического развития и растущего политического влияния. Соответственно вопрос о том, каким образом имеющая глобальные интересы Америка должна справляться со сложными отношениями между евразийскими державами и особенно сможет ли она предотвратить появление на международной арене доминирующей и антагонистичной евразийской державы, остается центральным в плане способности Америки осуществлять свое мировое господство… Евразия, следовательно, является «шахматной доской», на которой продолжается борьба за мировое господство, и такая борьба затрагивает геостратегию — стратегическое управление геополитическими интересами»[211].

Вот теперь все предельно ясно. Ведь нет необходимости пояснять, о какой именно евразийской державе идет речь. И то, что именно Евразия является ареной (или шахматной доской, по Бжезинскому) борьбы за мировое господство, также вполне понятно. Эта борьба и есть новый смысл Большой Игры. Что же касается ее классического контекста, то это «стратегическое управление геополитическими интересами» на евразийском пространстве. «Когда все умрут, только тогда кончится Большая Игра»[212], — утверждал Р. Киплинг. Значит, мы еще живы. Уже неплохо.

В России подобная традиция только «входит в моду». Взгляд на историю с точки зрения Большой Игры позволяет актуализировать многие моменты, остающиеся затененными при традиционном подходе. Это особо важно в настоящее время, когда бои за историю, развернувшиеся как на страницах научных изданий, так и в средствах массовой информации, приобрели поистине стратегические масштабы.

Итак, попробуем выяснить, какое отношение Большая Игра имеет к «Странной войне»? На первый взгляд — никакого. Но это только на первый взгляд. В свете вышесказанного все представляется несколько сложнее. Ведь борьба за мировое господство началась не сегодня и не вчера. И по-видимому, закончится не завтра. Следовательно, новый глобальный конфликт вполне возможен. Единственный способ избежать развития событий по апокалипсическому сценарию — выяснить, хотя бы в первом приближении: что же происходило тогда на политической арене? Неужели мировая война, унесшая более 60 миллионов жизней, началась только из-за того, что Польша и Германия не смогли урегулировать вполне тривиальный территориальный спор? Неужели Данциг действительно стоил войны?

4.3. «Данциг не стоит войны»

Мнение о том, что Данциг не стоит войны, в английском политическом истеблишменте если и не являлось общепринятым, то, по крайней мере, было широко распространено. На заседании английского кабинета 3 мая 1939 г. министр иностранных дел лорд Галифакс заявил: «Конечно, полковник Бек не жаждет войны, но, если она возникнет из-за Данцига, вина за это ляжет на Польшу»[213]. За месяц до нападения фашистской Германии на Польшу, 2 августа 1939 г., английские министры собрались на очередное заседание. На нем Галифакс весьма недвусмысленно заявил, что Англия не намерена воевать из-за Польши, из-за Данцига. «Истинное положение Данцига само по себе не должно рассматриваться как casus belli»[214]. Не менее любопытны высказывания и британского премьера. Он, в частности, говорил, что, по его мнению, относительно вопроса о Гданьске «внимание должно быть направлено на политические действия с целью обеспечить передышку, а не на военные меры»[215]. Аналогичной позиции придерживалась и Франция, плотно следовавшая к тому времени в фарватере британской политики. Французский министр иностранных дел Жорж Боннэ направил в Варшаву телеграмму, советуя польскому правительству не прибегать к оружию в случае захвата Данцига Германией[216].

Казалось бы, все предельно ясно. Не желают великие державы ввязываться в военный конфликт из-за мелкого территориального спора между Польшей и Германией. По крайней мере Франция уж точно не хотела. Слишком велики были издержки Первой мировой, слишком свежа была память об этих событиях. К тому же у Германии были весьма веские основания выдвигать подобные претензии. Ее восточные границы, в отличие от западных, не были гарантированы Локарнскими соглашениями 1925 г. Весьма спорным был и вопрос о Верхней Силезии. Согласно статьям Версальского договора, он должен был решаться на плебисците, но его не было и в помине. Польша, воспользовавшись тогдашней слабостью поверженной Германии и попустительством великих держав, овладела этой территорией de facto. В мемуарах фельдмаршала Э. Манштейна есть одно любопытное упоминание о «…вожделении, с которым широкие круги в Польше все еще взирали, плохо скрывая свои аппетиты, на немецкие земли»[217]. И далее: «Однако, казалось, совсем не было исключено, что Польша когда-нибудь сама поставит вопрос о границах, угрожая силой оружия. В этом отношении у нас после 1918 г. уже был некоторый опыт»[218]. Этот опыт касался именно Верхней Силезии. Когда Германия была Веймарской республикой, она в силу обстоятельств вынуждена была терпеть подобные вещи, но, став рейхом, не пожелала продолжать в том же духе. Как бы кощунственно это ни звучало, но Германия в данной ситуации не особенно и выходила за рамки действующих на тот момент норм международного права.

Разумеется, никто не собирается оправдывать агрессию как таковую, тем более ставшую поводом к мировой войне. Ведь заранее было понятно, что Гитлер, вернув себе исконно немецкие земли, не остановится на достигнутом. Но практика разрешения подобных споров военным путем не выглядела в конце 1930-х гг. чем-то из ряда вон выходящим. Правом сильного пользовались все, кто имел такую возможность. Сама Польша не исключала для себя такого права в решении проблем с ближайшими соседями. И пользовалась им, когда представлялся случай[219]. У. Черчилль писал по этому поводу: «Польша с жадностью гиены приняла участие в ограблении и уничтожении чехословацкого государства»[220]. И не только Польша. Таким образом, действия Германии выглядели несколько пугающе, но с точки зрения тогдашнего международного права вполне терпимо. Кроме того, не Германия прописывала и утверждала эти нормы. Германия ими только успешно пользовалась. Остальные участники процесса, кроме СССР, смотрели на это, мягко говоря, сквозь пальцы.

Создается впечатление, что активность Германского рейха