Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

в Болгарии и Сербии, так и у нас, возникли впоследствии чертежи осложненные и как бы спутанные в своих составных частях, именно из фигур звериных, птичьих, человечьих, или же вообще чудовищных – и из разных сплетений в виде змей, веток и ремней, которые спутывают и связывают эти фигуры разнообразными узлами. Один из ранних зародышей этого пошиба, в самом оригинальном по своей чудовищной резкости виде, предлагает (рис. 89) в сказанной рукописи буква Б – 32. С первого взгляда вся буква изображает собою обнаженную или как бы одетую в туго натянутые панталоны и куртку человеческую фигуру; на голове у нее красный колпак; лицо в профиль, будто с бородою, которой на затылке соответствует такой же клин, так что голова будто надета нашею, как гриб-сморчок на корешке. Изо рта высунулась красная ветка с загнутым вниз листком, для обозначения верхней линии с загибом в букве Б. Этот человек стоит, скрестив ноги; под ними полоса, которая потом поднимается овально, для обозначения брюшка буквы Б. Вся эта фигура не плотная, а сквозная, потому что сплетена из полос: одна полоса идет от левой стороны и, образуя левое плечо, делает легкий овал направо и потом спускается вниз уже в виде ноги, которая, скрещиваясь с другою ногою, становится налево, под левым плечом, откуда полоса эта направилась, чтобы вывести собою весь этот овал. Другая полоса, направо, образует правое плечо и правую руку с намеченною пятернею. Левой руки вовсе нет; вместо того из-под первой полосы, образовавшей, как сказано, левое плечо и правую ногу, идет еще полоса и, спускаясь вниз, дает собою левую ногу. Таким образом, мы имеем теперь только оконечности человеческой фигуры, из трех полос, то есть из двух длинных – обе ноги, и из одной покороче – одну руку. Что же касается до туловища, то место его занимает тоже полоса, но отличающаяся от трех первых тем, что она шершавая, с колючками, как змеиный хвост, что мы уже видели прежде, – между тем другие три полосы гладки, как ремни. Этот змеиный хвост и есть та сказанная выше полоса, которая, начинаясь у ног человека, образует нижний овал буквы Б; затем, направляясь вверх, пересекает она обе длинные полосы, которыми образуются ноги, и, наконец, вертикально поднимается к голове, образуя ее шею, так что голова будто выросла на змеином хвосте. Не надо много воображения и догадливости, чтобы в этом причудливом сплетении увидеть лицом к лицу то легендарное чудовище средневековой фантазии, в котором на наших глазах змеиные гады претворяются в человеческое подобие.

90. Орнамент из Слепченского Апостола XII в. (библ. Берковича)

Такое же (рис. 90) чудовищное сплетение ремней с головою человека на длинной шее и с рукою, держащею палку, перепутанную узлами, представляет в той же рукописи простой орнамент, выведенный чернилами, – 31.

Из сказанного уже довольно ясно, что обе рукописи, хиландарская и слепченская, принадлежат по концепции к разным школам. Они отличаются и в колорите. Писец хиландарской рукописи располагал тремя красками – красною, желтою и коричневою, и делал очерки то чернилами, то красною краскою и, сверх того, покрывал фигуры сплошь колоритом. Писец рукописи слепченской имел под руками только одну краску, именно красную, очерки выводил чернилами и только кое-где покрывал их сплошь красным, обыкновенно же оставлял не раскрашенными, но всегда по белому фону пергамента усеивая их нутро черными черточками и красными пятнами, отчего все фигуры представляются рябыми, усиливая таким образом оригинальную чудовищность своего пошиба.

Между русскими рукописями существенное дополнение к этим двум болгарским предлагает петербургская со Словами Григория Богослова. XI в. В орнаментации ее, как свидетельствуют образцы в упомянутом выше исследовании г. Будиловича, оказываются характерные особенности той и другой, с присоединением и своих собственных, о которых теперь говорить неуместно. Так же, как слепченская, она удерживает византийскую архитектонику букв и дает целые фигуры зверей и птиц, искажая в них византийский натурализм фантастичностью неумелого рисунка; но, вместе с тем, на манер орнаментации хиландарской, пользуется змеиными извитьями, как например, в букве М (см. выше, рис. 18), по своему пошибу относящейся к одному разряду с хиландарскими (см. выше, рис. 13–17) С, Р, С, Ж – 5, 8, 19. 25, пользуется спиральными линиями, как в хиландарской заставке – 1 (см. выше, рис. 75), и, наконец, как в обеих болгарских рукописях, превращает византийский листок в голову чудовища с глазом и ушами. См. у г. Будиловича букву В.

В рассмотренных доселе рукописях мы видим борьбу зарождающихся элементов болгарской орнаментики с византийским преданием. Иное остается еще в своей классической неприкосновенности, иное насильственно ломается, и из этой ломки и порчи традиционных форм возникают новые образы, наивные и неуклюжие в сравнении с античным изяществом, но выкупающие его утрату смелостью новизны и оригинальною характерностью, которая дает свежий источник для художественного творчества. Посеянное зерно византийской традиции должно было с болью разрушиться, чтобы дать живой росток славянскому орнаменту. Следующие выпуски издания г. Стасова, без сомнения, дадут нам новые зрительные аппараты для микроскопического наблюдения над этими славянскими зачатками; но и теперь, из того, что издано в первом выпуске, можно с смелостью заключить, что великое дело создания славянского рукописного орнамента уже совершилось в XI и XII вв. и что дальнейшее его развитие постепенно и естественно исходит от этих зачатков, и каковы бы ни были посторонние в него внесения, они претворялись в плоть и кровь живого и живучего организма.

91. Заставка из Охридской Псалтыри 1186–1196 гг. (Библ. Болонского унив.)

92. Б – из Охридской Псалтыри 1186–1196 гг. (Библ. Болонского унив.)

93. Б – из Толковой Псалтыри XII в. (Имп. публ. библ.)

Можно надеяться, что эти смелые порывы творческой фантазии в раннем болгарском орнаменте дадут мастерам разных промышленных изделий такие образцы, которые внесут в их узоры характеристичное разнообразие и освежат оригинальными подробностями монотонность господствующих теперь сплетений.

Новый период в истории славянского орнамента ведет свое начало от попыток к искусственной обработке грубых набросков, хотя и смелой, но непривычной руки, и к гармоническому их сочетанию в более приятное на взгляд целое, именно тот период, который потом достигает своего высшего развития в русском стиле XIII–XIV вв., состоящем в тератологических сплетениях, мастерски выработанных, будто ювелирные изделия. Но на основании каких данных и при каких средствах могли возникнуть эти художественные попытки, когда в стиле болгарском уже укоренились те ломаные и уродливые формы, о которых мы только что говорили? Для этого не надобно