Шеф с системой. Крепость - Тимофей Афаэль

Оболенский закрыл глаза и досчитал до десяти. Не помогло.

«Объект изъять лично. Доставить в Княжеград в закрытом возке».

Он скомкал пергамент в кулаке и швырнул его на пол. Потом подобрал, расправил, перечитал ещё раз. Может, он что-то понял неправильно.

Нет. Всё верно. Каждое проклятое слово.

Оболенский прошёлся по тесной голубятне, едва не сбив клетку с кречетом. Птица испуганно забилась, но он не заметил.

Князь написал ему про казну. Про то, что двести тысяч в год — это мелочь, которую можно собрать, повысив пошлины на соль.

Пошлины на соль!

Оболенский остановился у окна и упёрся лбом в холодную стену. За окном темнел город, мерцали огни в окнах домов. Где-то там, в Слободке, Веверин строил свою ярмарку, которая могла кормить Государство десятилетиями.

И Князь приказывал всё это разрушить. Ради чего? Ради того, чтобы посадить алхимика в подвал и заставить его варить эликсиры лично для престола?

Князь совершенно не думал о последствиях, о которых ему говорил сам Веверин. Он ведь опасен. Крайне опасен. Такой человек, если его обидеть, пойдет на крайние меры. Изменения в Вольном граде просто кричат об этом. Александр фактически отобрал город у Белозёрова и продолжит отбирать. Это ясно как день.

Даже если его удастся уговорить работать и варить нормальные зелья, то Оболенский знал, чем заканчиваются такие истории. Видел это десятки раз за свою карьеру. Талантливого человека запирают в четырёх стенах, обещают золотые горы, угрожают пытками. Первый год он работает из страха. Второй — из привычки. На третий начинает чахнуть, терять хватку, делать ошибки, а потом либо сбегает, либо умирает, либо превращается в пустую оболочку, способную только повторять заученные рецепты.

А Веверин на свободе? Веверин на свободе строил ярмарки, изобретал новые блюда, собирал вокруг себя людей. Его талант рос, влияние расширялось и деньги текли в казну рекой. Живая, работающая система, которая становилась сильнее с каждым месяцем.

Но Князю было плевать на систему. Князь хотел игрушку. Личного алхимика, который будет сидеть в подвале и варить зелья по первому требованию.

«Я ценю твою заботу о казне, но казна у меня есть. Алхимика — нет».

Оболенский зло рассмеялся. Забота о казне. Его Величество изволит шутить. Будто речь идёт о каком-то дьяке, который считает медяки в лавке.

Он много лет служил Государству. Ловил изменников, раскрывал заговоры, устранял врагов престола. Он знал, как работает власть и видел — ясно, отчётливо, как на ладони — что Веверин стоит больше живым и свободным, чем мёртвым или запертым.

Но разве объяснишь это человеку, который сидит во дворце и думает, что двести тысяч можно компенсировать просто повысив пошлины на соль?

Оболенский поднял скомканный пергамент и поднёс к пламени свечи. Бумага занялась, съёжилась, почернела. Он держал её, пока огонь не лизнул пальцы, потом разжал руку и смотрел, как пепел падает на грязные доски пола.

Приказ есть приказ.

Он мог сколько угодно злиться на глупость начальства. Мог мысленно называть Князя самодуром и параноиком. Просчитывать убытки, которые понесёт Государство от потери ярмарки. Всё это не имело значения.

Он — цепной пёс, а цепной пёс не обсуждает приказы хозяина. Цепной пёс идёт и рвёт горло тому, на кого указали.

Но рвать горло можно по-разному.

Оболенский спустился во внутренний двор резидентуры. Он постоял минуту, глядя на звёзды, потом направился к казармам.

Капитан Ермолов встретил его у входа. Молодой, квадратный в плечах, с цепкими глазами человека, который привык выполнять приказы и не задавать вопросов.

— Ваше Сиятельство?

— Планы меняются, капитан. Завтра я лично еду в Слободку.

— Сколько людей брать?

Оболенский помолчал, просчитывая варианты.

Можно было взять всех. Окружить дом Веверина, выломать двери, схватить повара. Именно так поступил бы тупой исполнитель, который думает только о результате.

Но Оболенский не был тупым исполнителем.

Он видел новую стражу Слободки. Все битые жизнью мужики. Щука — портовый король — тоже считает Веверина своим партнёром. Если начать штурм, эти люди вмешаются и будет кровавая баня. Его гвардейцы не могут штурмовать укреплённый район. Их слишком мало.

Нет. Так нельзя.

— Десять человек, — сказал Оболенский. — Лучших. Полный доспех и подготовь крытый возок с кандалами.

Ермолов нахмурился.

— Десять? Для захвата объекта с охраной?

— Для сопровождения. Я сам поговорю с Вевериным.

— А если он откажется?

— Он не дурак. Поймёт, что выбора у него нет. Когда за тобой приходит Ревизор Тайного Приказа с личным приказом Великого Князя — ты либо едешь добровольно, либо едешь в кандалах. Третьего варианта не существует.

Ермолов кивнул, но в глазах его читалось сомнение.

— А если всё-таки будет сопротивляться?

Оболенский посмотрел на него тяжёлым взглядом.

— Тогда ты возьмёшь остальных и стражу города, и окружишь Слободку. Никого не выпускать, никого не впускать. Но это — крайний случай. Я рассчитываю обойтись разговором.

Он повернулся к выходу, потом остановился.

— И ещё, капитан. Князь хочет алхимика живым и целым. Руки, голова, язык — всё должно работать. Если кто-то из твоих людей повредит объект — я лично сниму с него шкуру. Ты понял?

— Понял, Ваше Сиятельство.

Оболенский вышел на улицу и посмотрел в сторону Слободки. Там, за тёмными крышами, светились окна дома Веверина. Мальчишка наверняка ужинал со своими сиротами, считал дневную выручку, строил планы на завтра.

Бедный дурак. Он думал, что выиграл. Думал, что договорился с Ревизором, откупился двумя гвардейцами и теперь может спокойно работать.

Он не знал, что здесь строят только с разрешения Государя, а Государь решил иначе.

Завтра Оболенский придёт к нему лично. Объяснит ситуацию. Предложит поехать добровольно — с почётом, в тёплой карете, как гость, а не как пленник. Веверин умный, он поймёт.

А если не поймёт — что ж. Тогда крытый возок и кандалы.

В любом случае, через неделю алхимик будет стоять на коленях перед Великим Князем.

Как и было приказано.

Глава 14

Гвардейцы попытались меня остановить у кареты.

— Куда направляетесь? — старший шагнул наперерез, положив руку на меч.

Я посмотрел на него спокойно. Молодой, лет двадцать пять, с цепким взглядом и квадратной челюстью. Хороший солдат, исполнительный, но сейчас он стоял между мной и умирающей женщиной.

— В особняк Шуваловых. Там больная, которой нужна моя помощь.

— Мы должны сопровождать…

— Тогда садитесь в карету или бегите следом. Мне всё равно.

Я обошёл его и забрался внутрь, пристроив сундук на сиденье рядом.