Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Всего за несколько дней до официальной помолвки Марии де Гизы преподнесли королю Генриху подарок. Во дворце Фонтенбло 4 апреля под пристальным взглядом Генриха, дофина и де Гизов Мария окунула перо в чернила и старательно написала свое имя на трех документах.

Первый даровал королю Генриху и его наследникам королевство Шотландии вместе с правами Марии на корону Англии, если она умрет, «не оставив собственных наследников».

Второй согласовал выплату Шотландией долга Франции. По формулировкам было понятно, что без защиты Франции Шотландии «грозило бы полное уничтожение». В знак благодарности Мария передавала французам доходы шотландской короны, пока Шотландия не выплатит весь долг – примерно миллион золотых монет.

Самый краткий из всех, третий документ гарантировал, что подношения Марии Франции будут превосходить по важности любые попытки парламента Шотландии обойти ее данные Богом «право и свободу». Как «истинная королева» Шотландии она имеет право распоряжаться своим королевством, как считает нужным[221]. Другими словами, используя понятие абсолютной власти монарха, этот документ исключал шотландских подданных и шотландский закон из каких-либо обсуждений будущего Шотландии.

Мария подписала эти три документа тайно, ни один шотландец не присутствовал при этом. Засвидетельствованные, подписанные и нотариально заверенные французскими секретарями короны и хранителем печати, эти документы обязывали. На последнем документе дофин Франсуа поставил собственную подпись. В сущности король Генрих обеспечил зависимость Шотландии от Франции. Он также гарантировал наследование шотландского трона потомками династии Валуа. Дофин станет королем Шотландии, а если Мария умрет бездетной, корона перейдет к потомкам Франциска от другой жены[222].

Невозможно быть уверенным, насколько ясно Мария осознавала смысл документов, которые подписывала. С раннего детства Марию учили следовать наставлениям Гизов. Во время ее малолетства установился определенный порядок действий: она играет роль королевы, а де Гизы за нее думают. Этот порядок сохранился и после 1554 года, когда Мария в 13 лет объявила о своем совершеннолетии как королевы, а ее мать стала регентом на время, пока она живет во Франции. Мария посылала матери отдельные листы бумаги, украшенные только ее подписью: «Четырнадцать пустых с подписью «Мария», пятнадцать с подписью «Ваша Мария» и еще шесть с подписью «Ваша добрая сестра Мария» – последние специально для переписки с другими монархами[223]. Таким образом, мать могла вести государственные и дипломатические дела от ее имени[224].

Однако документы, которые она подписала в апреле 1558 года, выглядели так, будто Мария принимала решения по собственной свободной воле. Советуясь с друзьями и родственниками, она лишь выражала признательность королю Генриху за десятилетие щедрости, которой он одаривал ее «в детстве и юности» за собственный счет. Нет сомнений, что де Гизы представляли дело именно так. Возможно, будучи воспитанной как француженка, Мария считала, что Шотландия уже принадлежит Франции. Как бы то ни было, со дня помолвки Мария начала называть дофина «королем шотландцев»[225].

Де Гизы стремились обеспечить себе расположение короля Генриха в будущем и сделать так, чтобы он оказался у них в долгу. Они относились к Шотландии, независимому королевству, как к части приданого Марии. Тем не менее, Гизы предусмотрели лазейку. По условиям первого документа, корона Шотландии перейдет к королю Генриху и его наследникам в только в том случае, если у Марии не будет своих детей. Каковы были шансы на такое развитие событий? Плодовитость женщин из рода Гизов почти вошла в легенду. Антуанетта де Бурбон родила двенадцать детей; мать самой Марии – четверых. Пятнадцатилетняя Мария, конечно, подарит наследника, который соединит короны Шотландии и Франции. Требовалась только свадьба, чтобы начать трудиться над зачатием будущего короля[226].

Связав себя обязательством идти дальше по этому пути, король Генрих решил, что свадьба Марии будет роскошной, чтобы поразить иностранных послов и прекратить дипломатические толки по поводу Сен-Кантена. В течение недель Париж гудел от предвкушения. Король назначил герцога де Гиза церемонимейстером. Этот пост прежде занимал коннетабль Монморанси, но он все еще оставался в испанской тюрьме. Дотошный герцог вникал в каждую деталь, вплоть до последнего стежка вышивки и каждого серебряного блюда.

На невесте было потрясающее платье, «белое, как лилия», которое сияло на солнце. Это нарушало традицию – во Франции белый был цветом траура, – но, наверное, Мария знала, какой цвет ей больше идет, и никогда не отказывалась ни от чего, что могло привлечь внимание[227]. С плеч невесты струилась бархатная мантия алого цвета – цвета королевского достоинства. В короне Марии сияли драгоценные камни, включая огромный рубин, известный под названием «Неаполитанское яйцо», один из наиболее высоко ценимых камней французских коронных драгоценностей.

Сразу после рассвета 24 апреля люди начали собираться вдоль дорог на острове Ситэ, в сердце столицы. В десять часов утра под огромным балдахином из небесно-голубого шелка свадебная процессия двинулась по деревянной галерее из дворца архиепископа Парижа в соседний собор Нотр-Дам. Чтобы вместить как можно больше зрителей, церемония происходила на открытом воздухе, на большом помосте, специально для такого случая сооруженном перед собором. Над площадью трижды разнеслись звуки множества духовых инструментов, скрипок и альтов. «Восхитительно!» – провозгласил хронист, нанятый, чтобы описать зрелища и звуки этого дня[228].

Когда невеста и жених подошли к собору, герцог де Гиз начал неистово махать своим маршальским жезлом, приказывая герольдам раздвинуть толпы людей. По окончании свадебных благословений Франциск и Мария с белым шлейфом вступили в собор. Началась свадебная месса. Через секунду герольды закричали «Largesse!» («Милостыня!»), и на собравшихся посыпался дождь из золотых и серебряных монет. Все завопили от восторга и бросились хватать что могли. В бурном натиске несколько человек потеряли сознание, многие потеряли свои плащи, а шляпы оказались под ногами[229].

Утром того дня Мария написала восторженное письмо Марии де Гиз. Ни единая мысль о правописании не замедляла ее стремительное перо, слова плясали от волнения. Дядья проявили всяческую заботу, король осыпал ее подарками. Однако больше остального ее тронула щедрость королевы Екатерины. Что же подарила ей Екатерина? Существенная часть письма Марии утеряна, но впоследствии Брантом писал о длинной нитке крупных жемчужин, которой Мария будет очень дорожить в течение многих лет – наверное, именно эти жемчужины папа Климент привез из Италии 25 лет назад как часть собственного приданого Екатерины[230].

«Думаю, я счастливейшая женщина в мире», – изливала чувства Мария своей матери. В письме есть какое-то противоречие, будто Мария не могла вполне осознать, какую победу для Гизов означала ее свадьба. Она писала как подросток, какой она и была, сходя с ума