Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

И тут меня словно окатили ледяной водой.

Улыбка медленно сползла с лица, а я почувствовала неприятный ком в горле.

Я совершенно не умею ездить верхом.

У нас дома не было лошадей. Даже пони для детских прогулок. Отец считал, что торговцу гораздо полезнее научить дочь считать векселя, отличать шелк от парчи и держать лицо перед кредиторами, чем держаться в седле. «Лошадь — это роскошь, Ирьяна, — говорил он, постукивая пальцем по счетам. — А мы люди практичные. Твоя голова должна быть занята цифрами, а не ветром!».

И, если честно, он был совершенно прав. До сегодняшнего утра.

В дверь постучали.

— Ваша светлость? Вы проснулись?

— Да, а что? — с тревогой спросила я.

Вошла молоденькая горничная, которую я видела всего пару раз. Она держала в руках сложенный дамский костюм для верховой езды — тяжелый, из темно-зеленого сукна, с серебряными пуговицами.

— Его светлость просил узнать... не желаете ли вы сопровождать его на прогулке? Лошадь для вас уже оседлана.

Слово «конечно» само сорвалось с языка. Гордость, упрямая, выстраданная за вчерашний день, требовала своего. Я — герцогиня. Я должна уметь всё. Я должна выйти во двор, сесть в седло и показать, что я…

— Конечно... — начала я, боясь уронить себя в глазах.

Слова встали поперек горла, как рыбья кость. Я посмотрела на горничную, на дорогой костюм в её руках, на свои руки, которые вчера не смогли удержать даже чашку.

“Признайся!”, - настойчиво шептал страх. “Не вздумай!”, - вопила гордость.

Я выглянула в окно, видя, как черный жеребец рвется и бьет копытами так, что даже конюхи отошли на несколько шагов. Он недовольно ржал, обрушивая удары копыт прямо возле герцога. Но тот продолжал спокойно держать его, продолжая беседу.

— Эм… нет, - произнесла я, повернувшись к горничной.

Та растерянно моргнула, опуская костюм.

— Простите, ваша светлость? Его светлость подумал, что вам может быть скучно в этих стенах...

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как к щекам приливает предательский, горячий румянец.

— Боюсь, мне придётся вас разочаровать. Передайте его светлости, что я не смогу составить ему компанию.

— Но почему? — в её голосе прозвучало искреннее недоумение.

Я невольно рассмеялась собственной нелепости. Звук вышел горьким, коротким.

— Потому что, милая, я никогда в жизни не сидела на лошади. Я не умею держать повод, не знаю, как садиться в седло, и, боюсь, упаду и сломаю себе шею!

Горничная удивлённо раскрыла глаза. Её рот слегка приоткрылся, и она поспешно опустила взгляд, понимая, что смотрит на свою госпожу слишком уж по-человечески.

А мне вдруг стало ужасно, до тошноты неловко.

Впервые с момента свадьбы я почувствовала себя не герцогиней Арундел,

А дочерью Ричарда Смитта, вчерашнего лавочника. Девочкой, которую внезапно бросили в мир, где все вокруг умеют то, чему её никто никогда не учил. Где мои деньги не купят мне навык, а гордость не удержит в седле.

Глава 59

Дверь за горничной закрылась с мягким, почти извиняющимся щелчком.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как жар приливает к щекам. Глупо. До невозможности глупо. Я вышла замуж за одного из самых могущественных людей империи, за человека, чье имя произносили шепотом в салонах и с почтением в советах лордов, и только сегодня узнала, что не умею делать то, что, наверное, умеет каждая аристократка лет с десяти.

Ездить верхом.

Даже мысль об этом казалась нелепой. Я, Ирьяна Смитт, дочь торговца, которая всю жизнь провела за счетами и книгами, теперь должна была изображать из себя светскую даму, скачущую по аллеям парка.

Я медленно подошла к окну. Стекло было прохладным под пальцами, когда я прикоснулась к нему, ища опоры.

Во дворе по-прежнему царило оживление. Утреннее солнце пробивалось сквозь облака, заливая брусчатку мягким золотистым светом. Конюхи затягивали подпруги, поправляли стремена, проверяли сбрую. Их голоса доносились приглушенно, сквозь толстые стены, но я улавливала обрывки слов — короткие, деловитые, профессиональные.

Огромный вороной жеребец нетерпеливо перебирал ногами и сердито бил копытом по камням. Звук был глухим, ритмичным, как удары молота. Животное было великолепным — мускулистым, с лоснящейся шерстью, которая переливалась на солнце, как черный шелк. Он вскидывал голову, раздувая ноздри, и я могла почти почувствовать его нетерпение, его желание мчаться вперед, вдаль, туда, где кончаются стены и начинается свобода.

Герцог стоял рядом.

Одной рукой он легко удерживал повод, второй застегивал перчатку. Движения его были спокойными, уверенными, без суеты. Казалось, жеребец вот-вот сорвется с места. И спокойствие герцога казалось странным.

Я невольно залюбовалась этой картиной.

Они словно понимали друг друга без слов. Герцог не дергал повод, не повышал голос, не делал резких движений. Он просто стоял рядом — и этого было достаточно. Животное чувствовало его силу, его контроль, его спокойствие. Но все равно пыталось диктовать свои условия.

Через мгновение герцог легко поставил ногу в стремя и одним уверенным движением оказался в седле.

Так быстро. Так естественно. Будто родился верхом, будто седло было продолжением его тела.

Я тихо вздохнула, и дыхание запотело на стекле.

Наверное, именно так и должен выглядеть настоящий герцог. Не тот, что сидит в кабинете, подписывая бумаги. Не тот, что принимает гостей в гостиной. А тот, что верхом на черном жеребце, с ветром в волосах и землей под копытами коня.

К нему уже спешила та самая молоденькая горничная, которую я видела утром. Она остановилась возле лошади и что-то сказала, почтительно опустив голову. Я, конечно, не могла расслышать ни единого слова сквозь толстые стены и расстояние, но видела, как она жестикулирует, указывая на дом, на мое окно.

Герцог повернул голову.

Поднял взгляд.

Мне показалось, что он смотрит прямо в мое окно.

Глава 60

Я инстинктивно отступила на шаг в сторону, сердце вдруг забилось чаще. Глупо. Он все равно не мог меня увидеть. Солнечный свет отражался в стекле, превращая его в зеркало, и с улицы видно было только мое размытое отражение.

Но почему-то щеки горели сильнее.

Он продолжал смотреть. Секунду. Другую. Третью. Словно кого-то ждал. Словно знал, что я здесь, что я смотрю, что я прячусь за этим проклятым стеклом.

Потом спокойно вытащил ногу из стремени.

Спрыгнул на землю — легко, без усилия, будто гравитация для него не существовала.

Отдал поводья конюху. Что-то коротко сказал управляющему, и тот кивнул, чуть ли не кланяясь.