Туман. Непокорная для бандита - Лина Мак

— Почему не забрал? — вопрос срывается с губ сам собой, а тело превращается в один сплошной нерв.

— Потому что ты бы не пошла, — ответ прилетает без паузы.

Я открываю рот, но не нахожу, что сказать. Только дыхание становится тяжелее, а память подкидывает на быстрой перемотке кучу моментов, когда я возвращалась в отряд после «заданий папеньки».

— Ты бы решила, что я тебя спасаю, — продолжает Хмурый. — А для тебя это всегда было оскорблением. Ты бы начала доказывать, что сильная. Что сама справишься. Подставилась бы ещё сильнее и, возможно, не вернулась. Поэтому я ждал. Каждый, мать твою, раз. И ненавидел себя за это.

И вот вроде он говорит спокойно, но такое чувство, что он сейчас орёт на меня благим матом, отчитывая, как малолетку.

— Я всегда возвращалась, — отвечаю, а лучше бы заткнуться.

— А если бы однажды не вернулась? — спрашивает спокойным голосом, вот только это всё напускное.

Его пальцы, лежащие на столе, сжимаются так, что белеют костяшки.

— Нашли бы другого бойца, — говорю то, что и так прекрасно знаю.

Вот только Матвей медленно поднимает на меня глаза. А в них такое, что я впервые за долгое время хочу отступить.

— Никогда больше не говори мне эту херню, — и сейчас его голосом можно заморозить половину материка.

— Почему? Незаменимых нет.

Блядь, заткнись Яна! Сама себя уже пытаюсь остановить себя, но будто что-то новое внутри подталкивает меня к точке невозврата.

— Бойцов — нет, — соглашается он. — А вот людей — до хера. Только понимаешь это, когда их теряешь.

Последнее слово он произносит тише. Почти беззвучно. И я застываю. Историю Хмурого знали все. Точнее, думали, что знали.

Когда-то у него была младшая сестра. Она погибла. Обстоятельства Матвей не обсуждал, а вопросы на эту тему в отряде быстро переставали задавать. Кто-то говорил об аварии. Кто-то — о неудачном похищении. Поэт однажды обмолвился, что всё было намного хуже, но после взгляда командира закрыл рот.

— Матвей... — зову его тихо, но он уже не слышит меня.

— Ей было семнадцать, — говорит он, не давая мне остановить его. — Почти как тебе, когда твой папаша решил сделать из дочери оружие.

Хмурый смотрит не на меня. Куда-то сквозь бревенчатую стену. Туда, где осталось его прошлое.

— Я тогда был молодой, борзый и думал, что контролирую всё. Сказал ей сидеть дома. Обещал, что вернусь через два дня. А вернулся через четыре.

В домике становится слишком тихо. Даже мужские голоса за стеной будто отдаляются.

— Её забрали через несколько часов после моего отъезда. Из-за меня. Хотели вытащить информацию, которой у неё не было. Трое суток держали в подвале. Когда мы нашли...

Он замолкает слишком выразительно. Но мне и говорить не нужно. Желваки на его скулах двигаются, а взгляд становится мёртвым.

Таким Хмурого я не видела даже во время самых грязных заданий.

— Не надо, — тихо произношу я.

— Надо, Янка, — отрезает он тем же ледяным тоном. — Потому что ты всё время думаешь, будто твои шрамы делают тебя особенной. Будто только ты знаешь, что такое дерьмо. Нихера. Мы все здесь не от хорошей жизни собрались.

— Ты не обязан мне рассказывать, — прошу я, но Хмурый только слегка дёргается уголками губ в подобии улыбки.

— Я не рассказываю. Я объясняю, почему однажды притащил в отряд злую шестнадцатилетнюю девчонку в теле взрослой женщины и позволил ей остаться.

— Мне было больше двадцати уже.

— В паспорте — да. А вот здесь, — и он касается пальцами собственной груди, — нет.

И это движение бьёт точнее слов.

— Ты смотрела на всех так, будто ждала, кто первым попробует сделать тебе больно. Спала с ножом. Ела только после того, как проверяла еду. От мужиков шарахалась не внешне — внутри. Я это видел. И каждый раз вспоминал её.

В груди становится тесно, а горло стягивает предательским спазмом.

— Поэтому ты взял меня?

— Поэтому не выгнал, когда ты в первую неделю сломала нос Поэту, — хмыкает Хмурый.

— Он сам виноват.

— Я знаю. Петь перед завтраком — тяжкое преступление.

Из меня вырывается слабый смешок, но тут же гаснет. Хмурый смотрит на меня уже иначе. Жёстко, даже зло.

— Ты стала мне сестрой, Янка. Не бойцом. Не подчинённой. Сестрой, которую я однажды уже не смог вернуть. Поэтому, когда пришло твоё сообщение, я чуть с ума не сошёл.

— Тогда почему отправил меня к Туману? — а вот и время для важного вопроса. Зачем?

22.

— Потому что доверяю ему, — так спокойно и уверенно отвечает Хмурый, что хочется сломать ему нос, чтобы ещё раз вспомнил свои же слова.

— Ты сам называл его конченым бандитом.

— Одно другому не мешает.

— Да ты издеваешься? — не выдерживаю уже и голос срывается.

— Что? Он и есть конченый бандит, — продолжает, как ни в чём не бывало. — Циничный, наглый, самоуверенный ублюдок. Иногда сначала бьёт, а потом думает. Иногда вообще не думает. Но если он назвал кого-то своим, — Хмурый делает короткую паузу, — этот человек может стоять у него за спиной во время перестрелки и не оборачиваться.

Я вспоминаю горную дорогу. Тумана, который задвинул меня себе за спину. И его это спокойное: «Потому что так я смогу закрыть тебя собой».

— Не надо делать из него святого, — выдыхаю сквозь зубы.

— Господь с тобой, — фыркает Матвей. — Какой, нахер, святой? У святых нимб. А у Тумана рога, ствол и отвратительный характер. Я тебе с мужской точки зрения говорю: он опасный. Собственник. Ревнивый до мозга костей, хоть пока сам этого не признал. Попытается контролировать всё, до чего дотянется. Будет бесить тебя каждый день. И если решит, что лучше знает, как тебя защищать, привяжет к кровати и ещё охрану выставит.

— Прекрасная рекомендация, — шиплю я и сжимаю кулаки, загоняя короткие ногти в ладони, чтобы прийти в себя, а не вспоминать руки Тумана на себе.

— Я не рекомендую его тебе для семейной ипотеки, Яна. Я трезво оцениваю мужика, — отвечает Хмурый, а я вскидываю вопросительно бровь.

— И что же твоя