Туман. Непокорная для бандита - Лина Мак

— Что за тебя он убьёт.

— Очень романтично, — закатываю глаза и пытаюсь из гранатомёта разнести все воспоминания сегодняшней ночи. Не выходит, сука.

— Я не о романтике. Я о факте, — а вот Хмурый продолжает. — Он уже подписался на войну, хотя мог выставить тебя из гостиницы. Увёз пацана к единственному человеку, которому доверяет как себе. Потащил тебя через горы, собрал на свою голову Скифа, Борзого, Севера и нас. Ты вообще понимаешь, сколько мужиков сейчас готовы открыть охоту на Глебникова только потому, что Туман сказал: «Она моя»?

— Вот именно! — а вот теперь я срываюсь. Сил его нотации терпеть больше нет! — Я не его! Не вещь. Не территория. Не то, что можно подобрать, объявить своим и защищать, чтобы потешить мужское самолюбие!

А Хмурый выслушивает меня спокойно. Слишком спокойно. Тем самым выводя меня ещё сильнее.

— Закончила?

— Нет! — рявкаю я. — Мне не нужно, чтобы за меня решали! Не нужен очередной мужик, который считает, будто знает, что для меня лучше! Не нужна его защита, его приказы, его...

— Он тебе нужен, — перебивает меня Хмурый так спокойно, будто нашёл решение нерешаемой задачи.

— Нет! — выпаливаю, но предательское сердце уже пропускает удар за ударом.

— Да.

— Да пошёл ты!

— С удовольствием, но сначала закончу, — Матвей наклоняется ко мне через стол. — За все годы, которые я тебя знаю, ты ни на одного мужика так не смотрела.

— И как же, просвети?

— Будто хочешь одновременно пристрелить, трахнуть и спрятаться у него за спиной.

— Я ни у кого не прячусь, — завожусь ещё сильнее от каждого его спокойного слова.

— Конечно, — отвечает Хмурый, но только голова его отрицательно машет. — Просто случайно позволила ему держать себя за руку. Случайно не сломала пальцы, когда он трогал твоё лицо. И совершенно случайно вылезла из машины растрёпанная так, что даже Поэт на три секунды забыл слова.

— Это был секс, — шиплю, но чувствую, как жар опалляет лицо.

— Вот и я о том же, — не унимается этот психолог на минималках.

— Для дебилов объясню: люди иногда занимаются сексом без великой любви и совместной старости, — и в каждом моём слове уже не скрыть яд.

— Люди — да. Ты — нет.

— Ты свечку держал?

— Я четыре года смотрел, как вокруг тебя ходили нормальные, здоровые мужики. Наши и чужие. Красивые. Богатые. Опасные. Некоторые действительно хорошие. Ты их вообще не замечала.

— Потому что мне не были нужны отношения.

— Тебе и сейчас отношения не нужны. Тебе нужен конкретный мужик. И это тебя до усрачки пугает.

— Не лезь мне в голову, — говорю тихо, но уже резко встаю со стула, и он с противным скрипом отъезжает от меня.

— Я не лезу. Там и без меня минное поле.

— Хватит! — уже не выдерживаю.

— Нет, Янка. Не хватит. Ты всегда делаешь одно и то же. Если становится больно — бьёшь. Если страшно — убегаешь. Если кто-то подходит слишком близко — превращаешься в суку, чтобы он сам ушёл.

— Работает же, — скалюсь, как будто сейчас в глотку ему вцеплюсь и забуду сколько раз он спасал меня.

— С Туманом не сработает, — всё так же возмутимо отвечает Хмурый.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он такой же, как и ты, — слишком правдиво, слишком метко, и я замираю.

Хмурый поднимается следом, но не подходит.

— Он тоже всю жизнь держит людей на расстоянии. Трахнуть — пожалуйста. Довериться — нахер. Посмеяться над Севером, который влюбился — да легко. Признать, что самому стало не плевать — проще застрелиться. А потом ты вваливаешься в его номер, дырявишь ему плечо и за три дня превращаешь мужика в бешеную сторожевую собаку.

— Очень тонкое сравнение, — хочу оставаться всё той же сукой, но голос подводит.

— Зато точное, — а вот ответ Хмурого слишком понимающий.

— И ты решил, что мы с ним исцелим друг друга? — спрашиваю с насмешкой.

— Ой, нет. Это бабская формулировка.

Несмотря ни на что, уголки моих губ дёргаются. И Хмурый усмехается в ответ, но почти сразу становится серьёзным.

— Я думаю, вы либо добьёте друг друга, либо наконец перестанете жить так, будто уже сдохли.

И его слова делают намного сильнее. Как там говорят, что словом можно убить? Меня сейчас убивают. И даже если я понимаю, что заслужила, но принять всё не могу.

— Просто так не бывает, Матвей, — отвечаю, а голос ломается.

— Что именно?

— Всё, — и я обвожу рукой маленький домик, будто за его стенами находятся ответы. — За три дня я встретила мужика, которого не могу просчитать. Мишка оказался в безопасности. Люди, которые меня не знают, встали рядом. Ты рассказал то, о чём молчал годами. Так не бывает.

— Бывает, — отвечает Хмурый, а во взгляде его столько понимания, что лучше бы он вообще не заходил в этот домик.

— Нет. За всё приходится платить, — снова срываюсь я.

— И кто тебе это сказал? Мамонов? — голос Хмурого снова становится ледяным, а я отворачиваюсь.

— Жизнь.

— Нет, Янка. Это тебе ублюдки внушили. Чтобы ты не заметила, что за нормальные вещи платить не должна.

— Я столько дерьма посеяла, Матвей, что однажды оно взойдёт, — и это я даже не приукрашиваю сейчас.

— Уже взошло. Ты сама в нём по колено стоишь, — соглашается он.

— Очень поддержал.

— Я не нянька. Хочешь поддержки — обними Поэта. Он ещё споёт.

— Лучше сразу застрелиться, — фыркаю я.

— Вот видишь? Жить всё-таки хочешь, — и снова его этот спокойный тон.

Смотрю на него и не знаю, что хуже: его слова или то, что я понимаю их.

— Я делала грязные вещи, — произношу тише. — Не только по приказу отца. Потом тоже. Иногда потому, что так было проще. Иногда потому, что мне платили. Я ломала чужие жизни, Матвей. И однажды придётся отвечать.

— Придётся, — соглашается он.

Я ожидала чего угодно, только не этого.

— Ты даже спорить не будешь?

— Нет. Каждый отвечает за своё. Я тоже. Туман тоже. Только есть разница между ответить и добровольно лечь в