Хранитель - Тим Волков

Ночь опускалась быстро, костёр разгорался ярче, отбрасывая пляшущие тени на стволы окрестных кедров. Голубоватое мерцание над болотом то появлялось, то исчезало, а далёкий вой, к счастью, больше не повторялся — то ли утих сам собой, то ли просто мы ушли достаточно далеко от его источника.

— Расскажи что-нибудь, Гарпанча, — попросил Митрич, пододвигаясь ближе к огню, будто ища защиты у пламени. — Всё легче будет, коли байку послушать, чем в тишине сидеть да думать о всяком.

Гарпанча задумчиво поворошил угли веткой, помолчал немного, а потом заговорил — неспешно, нараспев, как это делают тунгусы, рассказывая старые предания:

— Деды говорили давно это было, когда земля молодая была, а люди только-только пришли в эти места… Жил тогда старый шаман, сильный очень, всех духов знал, со всеми говорить умел. И вот однажды нашёл он место одно — там, где сейчас мы идём — и увидел, что земля там особенная, богатая. Да только не простое это богатство было, а с духами связанное, охраняемое.

— Каким же образом? — тихо спросил я, невольно поддаваясь атмосфере рассказа.

— А таким, что духи земли — Дулин, хозяева подземных богатств — сами выбирают, кому дозволено взять что-то из их владений, а кому нет. Кто с уважением придёт, с дарами, с правильными словами, тому, может, и позволят чуть взять. А кто по-хозяйски, нагло явится, силой захочет забрать — тому наказание будет. Заблудится, зачахнет, а то и вовсе останется там навечно, стражем при богатстве этом.

— Стражем? — переспросил Митрич, заметно поёжившись.

— Так деды говорили, — Гарпанча пожал плечами. — Душа его останется охранять то место, чтоб другие чужаки не позарились попусту.

У костра повисла тишина — только потрескивали дрова да где-то в темноте ухнула неясыть, отчего Митрич вздрогнул всем телом.

— Весёленькая байка, — я постарался произнести это как можно бодрее, хотя, признаться, атмосфера ночного болота, странных огней и капризного компаса не располагала к особому веселью. — Что ж, будем надеяться, духи эти сегодня в добром расположении, коли уж мы с уважением идём, как Иван и советовал.

— Будем надеяться, — эхом отозвался Митрич, торопливо перекрестившись ещё раз напоследок.

Спать в эту ночь я лёг не сразу — долго ещё лежал, глядя на пляшущие отсветы костра на стволах деревьев, и невольно прислушивался — не повторится ли давешний странный вой, не замерцает ли снова голубоватый огонёк над болотной гладью.

Огонёк, впрочем, больше не появлялся. А вой… вой отозвался лишь однажды, уже глубокой ночью, где-то совсем далеко, будто прощаясь — и больше не повторился до самого рассвета.

* * *

Утро выдалось ясным, туман над болотом быстро растаял под первыми лучами солнца, и вчерашние страхи как-то сами собой поблёкли, сделались не такими уж пугающими при свете дня.

— Ну что, двинули? — я поднялся, разминая затёкшие за ночь плечи. — Гарпанча, далеко ещё?

— К полудню должны дойти, — тунгус уже сворачивал лапник, на котором спал. — Обогнём болото — и там уже сопки видны будут, те самые.

Обходили марь долго, часа полтора — топкая земля не располагала к прямому пути, приходилось петлять меж кочек да редких островков твёрдой почвы. Зато, миновав болото, местность начала заметно меняться — потянулись пологие подъёмы, лес стал гуще, суше, запахло смолой да багульником.

— Гляньте-ка, Александр Андреевич! — Митрич первым заметил, указывая рукой вперёд.

Я поднял глаза — и невольно замер.

Впереди, чуть в стороне от нашего пути, вздымалась сопка причудливой формы — действительно, будто гигантское седло, две вершины, разделённые глубокой седловиной, поросшей понизу густым кедровым стлаником, а выше — уже голым камнем, серым и морщинистым, испещрённым трещинами.

— Она самая, — тихо произнёс Гарпанча. — Раздвоенная. А вон, поодаль — вторая, круглая.

И точно — чуть правее, за грядой леса, виднелась вторая возвышенность, пониже, действительно почти лысая, с редкими чахлыми деревцами, торчащими по склонам, будто волосы на плешивой голове.

— Красиво-то как, — вырвалось у меня невольно.

И впрямь — открывшийся вид поражал. Утреннее солнце золотило вершины сопок, меж ними, в распадке, тянулась изумрудная лента леса, а откуда-то снизу, из глубины ложбины, доносился тихий, ровный шум — не иначе, тот самый ручей, к которому мы и держали путь.

Мы спускались к нему постепенно, всё больше проникаясь величием открывшейся картины. Ручей оказался неширок, но быстр, вода в нём была на удивление прозрачной, ледяной даже на вид — сбегала с камня на камень, играя солнечными бликами.

— Отсюда — вверх по течению, — Гарпанча уверенно указал направление. — К истоку.

Идти вдоль ручья оказалось куда приятнее, чем через болото — берега поросли высокой, но нежёсткой травой, тут и там алели заросли шиповника, а воздух был чист и прозрачен, напоён ароматом хвои и разнотравья.

— Ну и местечко, — покачал головой Митрич, уже без вчерашней опаски оглядываясь по сторонам. — Дикое, а всё одно — красиво. Не подумаешь даже, что здесь такое творится нехорошее.

— Может, оттого и красиво, что нехорошее, — философски заметил Гарпанча. — Люди сюда не ходят, вот природа и сохранилась в первозданности.

Мы шли ещё около часа, поднимаясь всё выше вдоль ручья, петляющего меж сопок, пока наконец не вышли к небольшой поляне, откуда, судя по всему, и брал начало ручей — из-под скалистого выступа бил родник, растекаясь дальше уже полноводным потоком.

А рядом с родником, посреди поляны, возвышался камень.

Огромный, метра три в высоту, серый, с явными следами древнего выветривания, он и впрямь стоял здесь как-то неестественно правильно — будто кто-то намеренно установил его именно тут, у самого истока, хотя разум подсказывал, что это, вероятнее всего, обычный природный валун, оставшийся тут ещё с ледниковых времён, просто по случайности принявший столь приметную форму и положение.

— Вот он, — тихо произнёс Гарпанча, останавливаясь чуть поодаль и не спеша подходить ближе. — Камень духов.

Мы все невольно замолчали, разглядывая монолит. Что-то в этом месте действительно ощущалось особенное — то ли игра света, то ли непривычная тишина, воцарившаяся здесь, где даже птицы, казалось, пели тише обычного.

— Ну, — я первым нарушил молчание, — надо бы, по обычаю, поклониться, коли уж пришли. Иван так велел.

Мы подошли ближе, и я, чувствуя себя немного неловко, но всё же с должным уважением, слегка склонил голову перед камнем:

— С добром