Коротая время - Уильям Эрхарт

После объявления, сделанного прошлым вечером, две трети студентов ушли из Клотье. Но братья Оллман, верные своему слову, продолжали играть почти до половины пятого утра для небольшой группы оставшихся. Я был уже слишком уставшим, чтобы о чём-то думать, когда мы с Пэм вернулись к ней в комнату, но проснулся в полдень с мыслью о Камбодже. Она не укладывалась в голове. Зачем? Что они надеялись получить с этого? Как можно прекратить войну, вторгнувшись в ещё одну страну? Я не пошёл на обед – я знал, что весь обеденный зал будет обсуждать вторжение; я не хотел говорить об этом.

День тянулся бесконечно долго. Время от времени я слышал приглушённые возгласы и крики, доносившиеся через открытое окно из Тарблс. Я листал одну книгу за другой, но слова расплывались на страницах, как свежие чернила во время ливня.

Перед моими глазами стояла новостная хроника: солдаты союзников катятся через французские деревни, улицы заполнены ликующими людьми; молодые девушки в платьях и пышных белых блузках, обуреваемые радостью, выскакивают из толпы и обнимают ухмыляющихся чумазых солдат, суют им в руки цветы и целуют их заросшие щетиной щеки.

Перед глазами стоял буддийский храм, который мы однажды обнаружили во время зачистки возле Подковы, разрушенный тяжёлыми деревянными ко̀злами: разведчики попарно размахивали ко̀злами, как тараном, били по стенам, пока бетонное здание, наконец, не поддалось и не пало.

Перед глазами стояла группа маленьких детей, выпрашивающих еду у конвоя, двигающегося на север к Донгха вдоль ДМЗ на операцию «Ланкастер»; их узенькие азиатские глаза вдруг стали круглыми как четвертаки и белыми, как свежий снег, когда разведчики поднялись в кузовах грузовиков, швыряя жестяные банки с пайком, как ракеты, под леденящие кровь крики; маленькие рты распахнулись, тонкие руки и ноги метнулись во все стороны, банки отскакивали от груди, плеч и голов, крошечные тела падали, как мешки с песком.

Перед глазами стояла фотография, которую я взял с тела молодого вьетконговца после засады: семь молодых женщин в крестьянской одежде, три стоят, четыре на коленях, все с русскими автоматическими винтовками, все улыбаются со зловещей решимостью. И девушка в миномётном окопе в Хюэ. И фигура в чёрном, бегущая вдоль кромки леса на краю рисового поля, – резкий треск моей винтовки и фигура вдруг совершает кульбит, как клочок бумаги, подхваченный порывом ветра. И старик – старик со связанными за спиной руками, рухнувший на землю, будто ему в голову прилетел кирпич.

Дверь открылась и в комнату вошла Пэм.

– Привет, малыш, – сказала она.

– Привет.

– Много успел сделать?

– Достаточно.

– Билл, ты ведь не сердишься, а?

– На что? – раздражённо произнёс я. – Не сержусь.

– Хочешь сходить на ужин? – спросила она, садясь на кровать.

– Нет, – ответил я. Я поднялся и пнул ногой блузку, лежавшую на полу. – Какого хрена ты вечно устраиваешь здесь свинарник? – рявкнул я. – Я постоянно прибираюсь за тобой. Господи, можно подумать, ты еще не достаточно взрослая, чтобы убираться за собой.

– О, ну хватит, Билл, – сказал Пэм, нагибаясь и подбирая блузку.

– О, сама хватит! – выкрикнул я, внезапно развернувшись и пнув банку с крендельками, стоявшую на полу возле шкафа. Банка ударилась о дверцу шкафа, крышка слетела, и по всей комнате разлетелись крошки.

Пэм засмеялась.

В мгновение ока я развернулся и ударил её в плечо кулаком, вложив в удар всю свою силу. Она откинулась на кровать.

Полная тишина.

Она не закричала. Она не разревелась. Она просто лежала и смотрела на меня с выражением безнадёжного, неприкрытого ужаса в глазах.

О, Боже всемогущий, что я наделал? Вот оно, наконец, это случилось: глаза Пэм стали такими же, какие я видел на тысячах лиц в сотне деревень, уставившихся на меня с немой ненавистью, когда я возвышался над ней, взвинченный до предела и готовый снова взорваться. Но в этот раз у меня не было винтовки, не было формы, не было сержанта Таггарта, выкрикивающего приказы; ни мин, ни снайперов, ни гранат, готовых взорваться, ни безжалостного импульса громадной военной бюрократии, вышедшей из-под контроля и увязшей в людских зыбучих песках, ни единого оправдания, чтобы защитить себя.

Так вот ты какой, подумал я. Я почувствовал головокружение и тошноту в животе. Я был парализован. Бум, бум, бум – кровь стучала в висках. Я не мог пошевелиться, не мог разжать кулак, не мог разогнуть руку.

А потом всё во мне рухнуло, как карточный домик.

– Пэм, Пэм! – я протянул к ней руки. – Пэм! – Она отмахнулась от моих руку, как от паразитов, и плотно прижалась к стене.

– Убирайся, – прорычала она низким безжизненным голосом.

– Пэм, детка, пожалуйста прости меня, мне очень жаль…

– Убирайся! Оставь меня! Проваливай!

– Пэм, пожалуйста, Пэм…

– Убирайся! – закричала она во всю силу своих лёгких, разразившись громкими, выворачивающими внутренности рыданиями, будто кто-то вырвал ей сердце. – Прошууууу! Уходи!

Я с трудом встал и вышел из комнаты. Не знаю, где я был. Должно быть, шатался по округе не меньше восьми часов. Было почти два ночи, когда я наконец дошёл до своей комнаты в Питтенджер. Я сел за стол, достал стакан и бутылку виски.

Когда я проснулся, было уже далеко за полдень. Я лежал на полу, пустая бутылка лежала рядом со мной в липкой луже высохшего виски. На голове у меня была большая шишка. Из радио доносилось: «… студенты ранены, по меньшей мере четверо убиты. Представитель администрации губернатора сообщил, что накануне вечером в кампус были вызваны войска Национальной гвардии для подавления бурных протестов, вызванных вторжением в Камбоджу. Только что с Уолл-Стрит…»

Что? Что? Я протянул руку и поискал другую радиостанцию. Затем поднялся и пошёл дальше по коридору в комнату Криса Стейна.

– Что там насчёт убитых где-то студентов? Я поймал самый конец новостей. Ты уже слышал об этом?

– А ты разве нет?

– Нет, – сказал я. – Что? Что случилось?

– Ты не ходил на протест сегодня днём?

– Нет! Что случилось?

– Национальная гвардия Огайо расстреляла дюжину студентов в Университете Кент-Стэйт. Четверо убитых. Хладнокровно убитых.

– О, Боже, – произнёс я. Ощущение было, будто мне дали под дых.

– Выглядишь ужасно, – сказал Крис. – Ты в порядке?

– Да, да, – ответил я, поворачиваясь и выходя из комнаты.

Рассечения не было, но шишка на голове