Коротая время - Уильям Эрхарт

– Нет, Билл, как ты не понимаешь? Я просто хочу домой. Это был долгий год. Я просто хочу уехать отсюда ненадолго.

– Ты имеешь в виду, что хочешь уехать от меня.

– Это не имеет никакого отношения к тебе. Пожалуйста…

– Очень мило с твоей стороны сказать мне об этом сейчас. Не могла сказать прошлой ночью, а? Не могла сказать три часа назад?

– Я не хотела вступать в спор, – ответила Пэм. – Я боялась, что ты разозлишься. Ты пугаешь меня, когда злишься.

– Поэтому ты решила вывалить это в последнюю минуту.

В дверь постучали.

– Билл, это Пэт Дойл. Ты уже готов ехать?

– Да, да, сейчас буду. Мне нужно идти, Пэм. Господи, и ты даже не дождёшься моего возвращения?

– Я спрошу отца, будет ли у него время подождать. Я не знаю. Так или иначе, мне ещё нужно собраться. Когда ты вернёшься?

– Полвторого, в два, полтретьего, я не знаю. Пэм, почему ты поступаешь так со мной?

– Я никак не поступаю с тобой, Билл! Я просто хочу домой. Ты не понимаешь?

– Билл, – поторопила Пэт из коридора, – нам и правда уже пора ехать. Иначе опоздаем.

– Ладно, ладно! – крикнул я. – Слушай, Пэм, будь здесь, когда я вернусь.

Мы с Пэт пошли в Тарблс, где встретились с профессором экономики и ещё одним студентом. В тот день мы вчетвером должны были выступать в Свортморском Ротари-клубе. Мы пересекли кампус и прошлись по городу до ресторана «Инглнук», где была назначена встреча Ротари. Я чувствовал себя неуютно в компании Пэт. Она не сказала мне и десятка слов с ноября до того дня, когда я произнёс свою маленькую речь. Но в тот день она подошла ко мне, вся улыбаясь, что-то лопоча о том, как сильно я изменился и как она никогда не понимала, что всё это есть во мне, от чего мне захотелось выкрикнуть: «Эй, дубина, почему ты так и не удосужилась узнать, что есть во мне?» Но я удержал рот на замке, вежливо поблагодарив. Должно быть, это было довольно убедительно, поскольку с тех пор она практически взяла меня в оборот, вовлекая во всё, начиная от пикетов и заканчивая нынешним выступлением. Сейчас не время раздумывать о своих союзниках, продолжал я твердить себе.

Сначала члены Ротари спели несколько песен о товариществе и жизнерадостности. Затем мы пообедали. Потом друг за другом профессор Пирс, Пэт и другой студент поднимались на трибуну и говорили. Моя очередь была последней.

– Хочу, чтобы вы с самого начала были в курсе, – начал я, читая по заготовленной карточке, – что я бывший сержант Корпуса морской пехоты, с честью уволенный с действительной службы. Я прослужил тринадцать месяцев во Вьетнаме в 1-й дивизии морской пехоты; награждён «Пурпурным сердцем», Боевой ленточкой, двумя президентскими наградами и медалью «За безупречную службу».

Я сделал паузу, чтобы мои слушатели впитали информацию.

– Я ни секунды не сомневаюсь в нашей самоотверженности во Вьетнамской войне. Но основываясь на собственном опыте и ходе событий за минувшие годы, я глубоко убеждён, что мы не можем выиграть эту войну, попутно не уничтожив Вьетнам. Поверьте мне, если бы вы действительно знали, что происходило во Вьетнаме, вы бы поняли, что обычный стрелок знает больше, чем генералы и политики вместе взятые. Я видел, как невооружённых мужчин и женщин расстреливали во время обычных патрулей, волшебным образом превращая их во вьетконговских партизан, убитых в бою. Я видел целые деревни, уничтоженные напалмом, потому что один единственный снайпер сделал один единственный выстрел по американскому патрулю. Я видел, как тяжёлая артиллерия ночь за ночью обстреливала гражданские поселения, потому что эти районы считались враждебными. И, разумеется, в свете такого обращения, предсказание сбывается само собой. Мы намеревались помочь вьетнамцам противостоять угрозе коммунизма, но всё, что мы сделали, только оттолкнуло вьетнамцев и завело их в коммунистический лагерь. Но кто такие эти коммунисты? Это русские? Это китайцы? Нет, это сами вьетнамцы. Это мы – иностранцы во Вьетнаме. Мы не говорим на их языке. Мы не понимаем их культуру. Более того, правительство, которое мы поддерживаем, не имеет поддержки в народе, за исключением богатых и привилегированных, которые стали богатыми и привилегированными за наш счёт и за счёт вьетнамского народа. Это правительство воспринимается не более чем американской марионеткой – и это восприятие не лишено оснований. Я знал о назначенных Сайгоном уездных начальниках, которые продавали рис вместо того, чтобы раздавать его бесплатно. Я знал вьетнамских национальных полицейских, которые продавали американское оружие и снаряжение ради собственной выгоды. Вы должны попытаться понять, что это от нас хотят освободиться вьетнамцы и поэтому мы не можем освободить их. Мы можем только победить их, но я надеюсь, что Америка – не нация завоевателей.

Аудитория слушала с бесстрастными лицами. Я понятия не имел, что они думают о моих словах. Я сделал глоток воды и продолжил:

– Если всё это кажется невероятным, вспомните Тетское наступление двумя годами ранее. Годами мы слышали о свете в конце туннеля. Что стало с этим светом? Как это возможно, что после трёх лет прямой американской боевой поддержки, после трёх лет оптимистичных отчётов о прогрессе вьетконговцы и северовьетнамцы начали столь широкомасштабное и разрушительное наступление? Я полагаю, по крайней мере, у них была молчаливая поддержка народа. Я сражался в Хюэ против нескольких тысяч солдат регулярных сил Северного Вьетнама. Невозможно, чтобы в этот город проникло так много солдат, и никто не имел об этом ни малейшего представления. Никто не может терроризировать всё население такого крупного города в столь абсолютной и нерушимой тишине. Я думал, что два года назад было совершенно ясно, что единственный разумный курс действий – это как можно скорее выйти из войны. Но вторжение в Камбоджу наполнило меня новым страхом, что администрация Никсона так же сильно оторвана от реальности, как администрация Джонсона до неё. В то время как политики обсуждают формы столов в Париже50, а генералы пытаются «вьетнамизировать» армию, лишенную всякого желания верить, неустанно продолжаются смерть и разрушения, – и действительно, теперь они достигли тревожного нового уровня. Какой цели может служить вторжение в Камбоджу? Если мы продвинемся на десять миль, вьетнамцы возьмут и отступят на десять миль. Если мы продвинемся на десять миль дальше, они отступят ещё на десять миль