Коротая время - Уильям Эрхарт

– И ты согласился?

– Блин, нет. Я был не в том состоянии, чтобы плавать с её отцом, пока она чпокается с другим на заднем сиденье его машины. Затем, примерно через неделю, меня уволили с монтажа бассейнов.

– Хреново, – сказал Роджер.

– Ага, – засмеялся я. – Я был совершенно разбит. Месяц просто провалялся у себя в комнате – в то лето я жил у родителей – рыдая, долбясь головой о стену. Сейчас это кажется забавным, но тогда я думал, что наступил конец света.

– Собираю четвёрки, – сказал Роджер, – не вздумай ничего выкинуть. М-да, не хило она тебя приложила, а?

– О, это была не её вина, – сказал я, сгребая стопку четвёрок Роджера.

– Ёбаный ты в рот, – процедил Роджер.

– Она была всего лишь ребёнком, а я не шибко дружил с головой. Одному богу известно, что она там надумала себе, когда запала на меня.

– Ты виделся с ней снова? – спросил Роджер, с кряхтеньем выкладывая туз червей.

– О, конечно. Когда вернулся на учёбу, я даже снова спал с ней. Было так: на выходные она уезжала к своему парню, а в воскресенье вечером возвращалась и ложилась в кровать со мной. – Я взял туза и четвёрку с пятёркой.

– Чтоб тебя, Эрхарт. Сдавай по новой. И на кой чёрт ты ввязался в такие отношения?

– А что ещё оставалось? – сказал я. – Я был одинок. Чел, я не мог спать один. Это похоже на смерть каждую ночь.

– Здесь тебе, наверное, офигенно, – засмеялся Роджер.

– Через какое-то время привыкаешь. «Ступай сюда, страдалец…» В Свортморе она начала встречаться с другим парнем, и это был конец для меня. – Я издал смешок. – Боже, когда я узнал, то ушёл в жёсткий запой. Два дня просидел в своей комнате и выпил три или четыре бутылки абрикосового бренди. Господи, та ещё погань! Ещё три дня ушло, чтобы избавиться от похмелья. Пару раз в день Дэниел или Джей-Си просовывали голову в дверь, убедиться, что я всё ещё жив. Блин, этот корабль ходит ходуном. Надеюсь, буря пройдёт до того, как мы доберёмся до Астории; мне чертовски не хотелось бы идти по мелководью во время этой хрени. Когда мы прибываем?

– Должны дойти до плавучего маяка «Колумбия» завтра вечером. А вот и казино, – просиял он, поднимая двойку пик.

– Забираю, – сказал я, разыгрывая руку.

Хотя там было даже не близко. Роджер схватил карты и бросился к иллюминатору.

– Стой! – выкрикнул я, но было уже поздно. В мгновение ока иллюминатор открылся, лицо Роджера обдало дождём и солёными брызгами. Половина карт вылетела в иллюминатор, но другую половину сдуло обратно и разбросало по всей каюте Роджера. На лице Роджера отразилось отвращение. – Я пытался предупредить тебя, – сказал я.

– Иди в жопу, – сказал он. – Сколько время?

– Четверть восьмого.

– Нужно идти вниз. Увидимся позже. Выключи магнитофон, когда будешь уходить.

Ну и лето, подумал я, когда Роджер ушёл. Та последняя полуночная поездка в Коннектикут, на полпути заканчивается бензин, просыпаешься в шесть утра на подъездной дорожке семейства Кейси, уезжаешь прочь в слезах.

И трудности, которые я наживал себе везде, куда бы ни шёл: остановить войну, мы должны остановить войну – будто я мог убедить в этом всех в Америке. Миссис Келли, знавшая меня всю мою жизнь, внезапно вопящая: «Мой Сэмми – пилот вертолёта морской пехоты! Его сбили, и он получил Бронзовую звезду! Что на тебя нашло, Билли Эрхарт? Ты говоришь, как изменник!» А коктейльная вечеринка в Дойлстауне, на которой меня попросили уйти: «Ты портишь всем вечер, Билл. Будь добр, держи свои взгляды при себе». Я с трудом мог в это поверить. Люди должны послушать меня! Я был там! Я был ветераном. Я и правда верил, что они послушают. Я закончил лето, работая за минимальную ставку на фабрике кожаных изделий в Южной Филадельфии. Мои коллеги избегали меня, как чумы.

Я собрал карты, разбросанные по каюте Роджера, выключил магнитофон, и пошёл спать в свою каюту, ударившись плечом о входной люк, когда судно внезапно сильно накренилось на правый борт.

Около двух ночи меня разбудил моторист, который находился на смене с нуля часов до четырёх утра; он сказал, что второй механик хочет, чтобы я спустился в машинное отделение.

– Какого хера! – пробормотал я. – Какого хрена ему надо?

– Без понятия, – ответил моторист. – Не надо гнать на меня.

Я оделся и спустился в машинное отделение – второй раз за ночь. Около десяти Роджер вызывал меня помочь с приборкой в малярной кладовой. Сильная качка опрокинула несколько полок с красками, и мы почти до полуночи провозились, наводя порядок.

– В чём дело? – крикнул я второму механику, перекрывая шум двигателей.

– Пошли, я покажу, – прокричал он мне в ухо.

Мы прошли по всей длине машинного отделения, крепко хватаясь за релинги, чтобы нас не кинуло на механизмы, пока не добрались до румпельного отделения на самой корме корабля. Здесь, проходя через весь корпус корабля, заканчивался массивный рудерпост, соединяясь с рядом мощных гидравлических механизмов, управляемых с мостика.

В Багдаде было не всё спокойно. Примерно на шесть дюймов отсек был залит водой вперемешку со смазкой; от неустанной качки вся эта склизкая масса плескалась взад и вперёд от переборки к переборке. Было ясно, что течь дала уплотнительная прокладка вокруг рудерпоста. Вода просачивалась внутрь, вымывая смазку, которая смазывала подшипники. Также было ясно, что протечка не серьёзная и не грозит нам затоплением.

– Вот, – крикнул второй механик, обводя рукой отсек.

Я не мог поверить, что меня вытащили из постели из-за этого. Я стоял и смотрел на беспорядок, гадая, какое отношение это имеет ко мне.

– И чего ты хочешь? – прокричал я.

– Чтобы ты прибрался, – крикнул он.

– Ты серьёзно?! – крикнул я в ответ. Он же не серьёзно, подумал я.

Он посмотрел на меня как на богохульника.

– Да, я серьёзно.

– Как? – крикнул я. Он указал на швабру и ведро, плещущихся в жиже, как пара смертоносных снарядов. О, Боже, Иосиф и Мария, подумал я, швабра и