Коротая время - Уильям Эрхарт

вскочила размером с яйцо. Я привёл себя в порядок, дошёл до аптеки и купил газету. «Четверо студентов убиты в Кент-Стэйт», гласил заголовок. Усевшись на бордюр, я некоторое время читал. Затем поднялся и вернулся обратно в комнату.

Этого не достаточно – отправлять нас на другой конец земли умирать, подумал я. Этого не достаточно – натравливать нас на азиатов. Теперь вы натравливаете солдат на своих собственных детей. Теперь вы убиваете своих собственных детей на улицах Америки. Моё горло скрутило в тугой узел. Я едва мог дышать.

На одной из фотографий, сопровождавших статью, была изображена шеренга национальных гвардейцев на гребне высокого холма. На другой – молодая женщина, стоящая на коленях, её рот открыт в крике, лицо исказилось от ярости, боли и шока, глаза опухли от слёз, её руки протянуты к трупу мужчины, лежащему лицом вниз в луже крови.

Это была фотография Пэм. Пэм! И гляньте туда! Среди солдат! Это же – я! Третий слева! Нет! Нет!

А потом я зарыдал. Грёзы, мечты, разбитые мечты. Как, во имя Господа, моя жизнь дошла до этого? Почему? Почему? Почему? Боже милостивый, кто-нибудь дайте мне ответ. Был ли конец всему этому? Должно быть, я рыдал не меньше получаса, может, дольше. Я рыдал, пока не выбился из сил. Я рыдал, пока внутри меня ничего не осталось, и мой разум не стал более ясным, чем когда-либо прежде.

И тогда я понял. Пришло время – давно прошедшее время – отбросить в сторону оправдания, гордыню и тщетные иллюзии. Время забыть всё, что было безвозвратно потеряно. Пришло время взглянуть в лицо суровой, холодной, совершенно горькой правде, которую я пытался избежать почти три года. Война была ужасной ошибкой, и моя любимая страна гибла из-за неё. Америка истекала кровью на рисовых полях и в джунглях Вьетнама, и теперь кровь пролилась на наших улицах.

Я не хотел, чтобы моя страна погибла.

Я должен был что-то сделать.

Пришло время остановить войну.

И мне придётся это сделать.

18

На следующий день Студенческий центр Тарблс был заполнен людьми. Там собралось несколько сотен студентов и много преподавателей. Плюс представители – как положено, с баннерами и информационными столами – из Чёрных пантер, Национального собрания комитетов труда, Новой мобилизации, Студентов за демократическое общество, Комитета поддержки друзей Америки, Женщин за мир, Международной женской лиги за мир и свободу, Лиги сопротивления войне и Братства примирения. Я на мгновение замешкался у входной двери.

Действительно ли я хотел присутствовать? Не было ли это своего рода предательством? Меньше чем за три года до этого мы с товарищами убивали время, придумывая способы борьбы с миротворцами и демонстрантами: обезглавливание, кастрация, динамит, кипящее масло. Мы думали обо всём: затоптать их слонами, запустить их в дальний космос, закормить домашним печеньем, послать в Россию на головных кораблях. Неужели ли я теперь хотел стать одним из них?

Но я уже принял решение. Я глубоко вздохнул и вошёл в здание.

Когда я вошёл, кто-то произносил речь. Этот человек стоял в центре большого главного зала, вокруг него на полу сидели слушатели, а остальные расположились на балконе, тянувшемся вдоль всех четырёх стен зала. «Мы должны действовать немедленно! Мы должны вынести протест из кампусов и донести его до Средней Америки, где сосредоточены голоса, и просветить людей…»

Я нервно оглядел толпу, почти бросившись бежать, когда заметил Пэм, сидящую с Фэй и Пэт Дойл, женщиной, которая перестала замечать меня с того дня как я отказался присоединиться к Ноябрьскому мораторию. В моей голове возникло видение охваченного ужасом лица Пэм, схватив меня за желудок и яростно вывернув его. Я не общался с ней и не видел два дня. Шишка на голове всё ещё пульсировала, а ссадина на губе болела. Я заставил себя войти в зал и сесть на пол. Если Пэм заметила меня, то не подала вида.

Ораторы выступали друг за другом, прося помощи в организации, объясняя ту или иную демонстрацию или проект, деятельность своей партии и её точку зрения. Что нам делать? Как нам это сделать? Тон собрания поразил меня. Чувствовалась злость и напряжение. Но было также огромное единение, чувство общей цели, неистовая энергия в поисках конструктивных альтернатив и решений. Предложения о насильственных методах, когда они вообще возникали, встречались насмешками и мольбами о сдержанности: «Если мы так поступим, то мы ничем не лучше них!» Акцент делался на диалоге и обсуждении: просвещать, рационализировать, убеждать, обращать.

Я не знал, чего ожидать. Вступлю ли я в ряды идиотов и предателей Спиро Ти? Окажусь ли я в эпицентре пандемического циркового дебоша49 в чикагском стиле? Сунет ли мне кто-нибудь в руки флаг Вьетконга, веля доставить его в Белый Дом? Я определённо не ожидал такого скопления людей – такого множества разных взглядов, мнений и идей, – сообща нащупывающих какое-то разумное направление, которое могло бы привести к окончанию войны.

Были ли это те самые шизики, которых я отправил бы в ад всего пару лет назад? Изменилась ли их миссия или я не слушал? Это они стали более человечными или я? Пока день клонился к вечеру, мне самому захотелось встать и заговорить. Я понятия не имел, что сказать, но хотел дать этим людям знать, что я с ними, что хочу того же, что и они. Наконец, всё ещё не представляя, что сказать, я поднялся и попросил слова.

– Большинство из вас уже знают, что я служил во Вьетнаме, – начал я. Я рассказал, почему призвался, что видел и делал во Вьетнаме, и как более двух лет пытался игнорировать войну, надеясь, что она как-нибудь сама-собой обойдёт меня. Я рассказал о многом: о друзьях, которых потерял; об обиде, которую испытал по отношению к своим сверстникам и одноклассникам в Свортморе; о трудности признания того, что война и моё участие в ней были ошибкой; о крайней необходимости, которую теперь ощущал, быть причастным. Я говорил, должно быть, минуть пятнадцать-двадцать, хотя не могу вспомнить всего, что я тогда сказал или какими словами.

Что я помню – это множество лиц вокруг меня, сосредоточенных, слушающих, смотрящих в безмолвии; мой голос, постоянно норовящий сорваться, от чего приходилось останавливаться, чтобы взять его под контроль; людей, сидящих на полу балкона с просунутыми через балясины ногами, будто болтающихся в пространстве; шум электровентилятора; поток сдерживаемых внутри эмоций – страх, горесть, нервное возбуждение, – поднимающихся и накатывающих на меня, как гигантская волна в океане. И я