Михайловская дева - Лана Ланитова

– Да твой пригляд, что у цыгана за господской лошадью, – встряла одна из подруг Марии, бойкая Иринка.

Подружки рассмеялись.

– И то верно, – осклабился Витька и поправил картуз. – Ну, ничего. Скоро ночь Ивана Купалы. Я тя итак уворую.

Послышался перебор гармоники, чья-то разудалая припевка, за ней другая с бранным словом.

Машенька вздрогнула и снова покраснела. Она даже не заметила, как ее вовлекли в общее веселье. Одна из незнакомых девушек подхватила ее за маленькую ладошку и повела в общий хоровод. В хороводе Маша почувствовала, как на душе стало весело, почти озорно. Она бежала со всеми. В середине пылал костер. Дыхание чуть сбилось, щечки горели, карие глазищи блестели от света костра и темнели всякий раз, как чувствовали дерзкие взгляды парней. Потом все разбились на пары и стали танцевать разудалую кадриль.

Маша сама не заметила, как чьи-то сильные руки подхватили ее за талию и закружили в быстром танце. Запах мужского пота, семечек, луковой шелухи, сажи, гуталина, цветов, мяты, помады – все смешалось в одном быстром вихре. Когда она подняла глаза, то увидела, что танцует уже не с Витькой Брызгаловым, а с каким-то крепким, коренастым парнем, приятной наружности. Одет был парень в новую рубаху, пошитую из добротного красного сатина, модные брюки, кафтан, хромовые сапоги со скрипом. На голове новым околышем поблескивал картуз.

Позади себя Маша услышала шепот: «Андрей пришел. Сам пришел».

– Тебя Машей зовут?

– Да, Мария Васильевна Курочкина я, – осипшим голосом, не поднимая глаз, ответила новенькому Маша.

– Ты где живешь?

– Там, через пять домов, – грациозно махнула рукой девушка.

– Говорят, ты вольная?

– Да.

Ей почему-то очень понравился этот новенький Андрей. Она даже заробела и не смела, поднять на него глаза.

Вдруг несколько девиц запели громкую песню:

«А мы просо сеяли, сеяли

Ой Дид, Ладо, сеяли, сеяли!

А мы просо вытопчем, вытопчем,

Ой Дид, Ладо, вытопчем, вытопчем

А чем же вам вытоптать, вытоптать?

Ой Дид, Ладо, вытоптать, вытоптать!

А мы коней выпустим, выпустим,

Ой Дид, Ладо, выпустим, выпустим!

* * *

Нам надо девицу, девицу

Ой Дид, Ладо девицу, девицу!

А какую вам надо девицу, девицу?

Ой Дид, Ладо девицу, девицу!

Нам надобно Машеньку, Машеньку!

Ой Дид, Ладо Машеньку, Машеньку!

Раскрывайте ворота, ворота!

Ой Дид, Ладо ворота, ворота!

А нашего полку прибыло, прибыло!

Ой Дид, Ладо прибыло, прибыло!

А нашего полку убыло, убыло!

Ой Дид, Ладо убыло, убыло!»[14]

Как только Маша услышала в песне свое имя, то смутилась еще сильнее. В этот момент она почувствовала широкую и сильную ладонь Андрея.

– Пойдем, я тебя провожу до дому, – предложил он.

Маша послушно кивнула.

Они шли медленным шагом. Девушка по дороге срывала колоски и обкусывала края травинок. Оба напряженно молчали. Возле самых ворот тётиного дома Андрей остановился.

– Приходи послезавтра снова на гуляние. Я тебя ждать буду. Придешь?

– Не знаю… Что я там забыла?

– Завтра я не смогу. С отцом едем в город, по делам. А послезавтра приду.

Он снова помолчал, разглядывая толстую Машину косу, перекинутую на пышную грудь.

– Придешь? – отчего-то хмуро спросил он.

– Может, и приду, – тихо ответила девушка, засмеялась и прыгнула на крыльцо.

Когда она забежала в горницу, ее тётушка дремала на стуле возле окна, некрасиво открыв бледный рот.

Глава 4

Рано утром, на заре, тетка подоила двух коз, дала зерна курам и, стараясь не разбудить племянницу, тихо ушла из дома. Она торопилась на хозяйскую кухню.

Машенька проснулась чуть позже. Утреннее солнце заливало горницу ярким светом. На столе стоял глиняный кувшин с козьи молоком и остатки вчерашней сдобы, с барского стола. Машенька с аппетитом позавтракала и села расчесывать длинные волосы. Ей нравилось смотреть на себя в зеркало, когда волосы были распущены. Она робко оглядывалась по сторонам, плотно закрывала занавески и раздевалась донага. Затем она шла к большому зеркалу и там кружилась в танце, лохматя волосы. Они казались такими густыми…

«Ни у кого в Михайлове нет таких светлых волос, как у меня, – горделиво думала Маша. – И стана такого тонкого тоже ни у кого нет. И персей таких…»

Она водила руками по бедрам и животу, щипала себя за острые, красные соски, закрывала в истоме глаза. Она вспомнила о том, как этот новенький Андрей, танцуя кадриль, держал ее правой рукой за талию. А потом и за руку. Она вспомнила его дерзкие и строгие глаза. И ей стало жарко. Прямо голышом она села на скамью и прислонилась спиной к стене. Полные ножки разъехались в стороны. Она с опаской посмотрела на пушистый холмик, выступающий между ног. Ей все время хотелось рассмотреть в зеркало, что находится там, внутри. Но маленького зеркала у нее не было, а в большом толком не было ничего видно.

«Надо попросить у тёти, чтобы она купила мне у торговца круглое зеркальце».

Тоненькие пальцы проникли внутрь лохматого лобка. Там было горячо и слишком скользко. Маша погладила пальцами что-то опухшее и убрала руку. Но ее потянуло погладить еще. В этот момент она отчего-то совсем близко представила лицо Витьки Брызгалова – пальцы заскользили сильнее. А потом перед мысленным взором возник Андрей. Она одернула руку и застыдилась. Низ живота заныл в каком-то странном томлении. Она чуть не заплакала и еще сильнее дернула себя за соски. Затем привстала с лавки и осторожно отогнула шторку. Улица была пустынна. Все те, кто работал на барщине, на господском поле или собственном наделе, уже давно ушли на работу. Ребятишки и старики сидели по домам, на хозяйстве, в это время вся деревня будто вымирала.

Маша легла на лавку, раздвинула ноги и чуть согнула их в коленях.

«Аленка показывала однажды в бане, как бабы под мужиком лежат, как ноги раздвигают. Она сама уже давно «это дело» попробовала. Но у нее хороший жених. Осенью они собираются играть свадьбу».

Маша чуть подняла ноги. Пальцы снова нырнули в горячее лоно. Она двигала ими вверх и вниз, качаясь вперед бедрами. Появилось совсем иное чувство, нечто тревожное и сладкое, то, что она ни разу не испытывала. Ей хотелось ускорить движения руки – быстрее и быстрее. Так! О, так… Еще…

Но в этот самый момент в