Михайловская дева - Лана Ланитова

мне с тобой! Заневестилась так быстро, что я и глазом моргнуть не успела. А что я одна? Кабы отец был жив. Замуж тебя выдавать надобно! А у меня ни связей, ни знакомств. Надо нанять нам сваху. Пусть хорошего жениха тебе сыщет.

– Ну, вот еще! Я хочу полюбить сначала, а потом и замуж пойти. Девчонки вон, на гулянья меня зовут. Там и ребята хорошие приходят. И из соседней Фёдоровки, и из Стрельцово. Ведь недолго гуляния-то продлятся. От Аграфены Купальницы[10] до Петрова дня.[11] Сейчас, как раз, все венки плетут. Пляшут. Скоро Купальская ночь. А потом только в страдник. Всех праздников-то – Петров день, да Ильин[12] И до осени.

– Еще чего? Только попробуй.

– Никаких гулянок у меня. Узнаю – поколочу.

Мария насупилась от обиды.

– Мне уже шестнадцать. А ты меня все никуда не отпускаешь, словно я чучело огородное!

– Да, куды же тебя пущать, ежели и так хахали кругами вокруг дома ходят! Вон, намедни, одного веником огрела. Он знаешь, что придумал? На крышу нашу залез. Я ему кричу: слезай, полоумный. Так он скатился и прямо в подклет угодил. Крышу пробил сапожищами.

– Это Витька Брызгалов, – засмеялась Маша.

– Брызгаловы – нищета на нищете. Вошь у них в кармане, и блоха на аркане. А туда же.

– Зато, он видный, да статный.

– Видный? Батюшки святы! Придумала она. Да, с лица воду-то не пить. Тебе надо выйти замуж за доброго, и чтобы зажиточный был. И с водкой чтобы часто не дружил. И тебя зря не колотил.

– А за что меня колотить?

– Тебя-то? Да за то, что ты ладная такая. Всем мужикам от тебя спасу нет.

Машенька снова подбежала к зеркалу и скроила умильную рожицу, поиграла бровями, надула щеки, потом нахмурилась и рассмеялась.

– Я вон, давеча, с Акулиной на дворе хозяйском разговаривала. Она сулилась крапивой отстегать тебя.

– Меня? – Машенька аж присела на стул. – Да за что же?

– Говорит, что ее Федор ходит втихаря к нашему двору и через плетень смотрит, как ты по двору вышагиваешь, по хозяйству хлопочешь.

– Ой, да не видала я ее Федора. И не нужен мне вовсе ее мужик. Он старый, да с бородой.

– Старый? Ему всего-то тридцать годков. Еще не старый, за бабами глядеть. А только с женой-то он жить перестал.

– Как перестал? Живут они вместе. Я видела.

– Я тебе про другое. Молодая ты еще.

– Да нет, тётя Оля, я поняла, о чем ты говоришь, – Маша потупила взгляд и покраснела.

– А? Что?! Уже научили тебя местные волочайки. Рассказали, что к чему?

– Тетя, а что тут запретного? Кони вон, на лугу, кобыл крыли, а мы с девчонками видели.

– А нет, чтобы уйти от сраму и зенки свои не пялить?

– А мы и ушли. Пришли, а там собаки возле дома. Все кобели деревенские соседскую сучку жарят по очереди, – Маша покатилась со смеху.

А за ней и тетка. Обе вдоволь насмеялись.

– Зря ты сегодня кашу варила. Гляди, что я тебе принесла. Сегодня у господ были калачи, да пироги. Яичка три досталось. Ставь скорее самовар. Знатная паужина[13] у нас будет.

Тетка доставала и узелка нехитрую еду – кусок сладкого калача, три яйца, несколько пирогов с луком. А расторопная Машенька грела самовар.

– Ты сегодня больше не пойдешь в господскую усадьбу?

– Нет. Меня Груня отпустила до утра. Я много горшков перечистила, и полы все мы с Катькой перемыли. Сказали, мол, ладно, ступай до завтра.

– Ох, как хорошо-то! Тётя, мы с тобой весь вечер будем вместе. А ты мне сказки расскажешь?

– Ой, сказки ей подавай! Сама уже невеста, а все сказки! Лучше ты мне почитай вон книжку церковную, Псалтырь.

– Она скучная, – тихо улыбнулась Маша. – Я вон, у торговца галантереей, который приходил на той неделе, с коробом, видала много книжек новых. И там были толстые книжки, с картинками. Вот бы нам хоть одну купить. Я название видела: «Проклятая любовь».

– Ты что! Какие книжки!? Да еще с такими-то названиями! – тётка перекрестилась. – Баловство одно. Дорогие они, книжки эти. Не про нас. Нам деньги нужны, приданое тебе справить хоть какое никакое. Правда, отцовы денежки я чуток приберегла, но не все. То крышу надо было перекрыть, то в прошлую зиму круп докупали. А цены-то дикие тогда были, после недорода.

– Я знаю, тетя… Не переживай ты о приданом. Меня и без приданого возьмут. – Машенька рассмеялась и обняла свою тетку за худую шею. Звонкий поцелуй припечатался к худой тёткиной щеке.

– Сорока ты у меня, белобока… Милая моя! – тётка крепко обняла любимую племянницу. – Как мне уберечь тебя от лихих людей? Запомни Машенька, люди злые. Не верь никому. Береги себя.

– Хорошо, тетя.

Близких родственников у Машиной тетки не было. Её супруг и трое ребятишек умерли во время эпидемии холеры. Больше она замуж не вышла. И прожила всю жизнь, воспитывая дочь своего брата, Василия. Жили они дружно, не хуже других. Рукастый Василий сумел накопить прилично денег и откупился у своего помещика сам и выкупил свою дочь. До сестры очередь не дошла. Ольга работала на барщине, в основном, по хозяйству, на кухне. В доме своего барина, Михайлова Романа Алексеевича. Начала она работать на кухне еще при жизни его отца, Алексея Романовича. Свой удел считала почти счастливым, ибо чаще ходила сытой и спину на поле не гнула. И все было бы хорошо, если бы не внезапная гибель брата Василия. Три года прошло с тех пор, как оставил ее Василий вдвоем с племянницей. Жили они худо-бедно и вдвоем – старая тетка и девочка. Однако время бежит быстро. Заневестилась любимая Машенька. Еще год тому назад бегала маленькой девчушкой, в белом платочке. Играла в куклы травяные, лоскутками их украшала. И на тебе! Замуж надо выдавать.

– Как я жить без тебя стану, когда ты замуж пойдешь? – тетка привычно всплакнула.

– Ну что ты, тетя Оля! Ты же мне как мать. Разве я оставлю тебя одну? Нам теперь надо только жениха хорошего. Как ты говоришь – доброго. И заживем мы и дальше счастливо, – успокаивала тётку Маша, гладя маленькими ладошками морщинистую и красную от работы руку пожилой женщины.

– Да-аа-аа, заживем! А я деток твоих еще нянчить буду.

– Ну тётя, не хочу я пока детей. Я хочу так пожить, по ярмаркам поездить. Платья красивые справить, шляпки, как у господ.

– Справишь, если муж небедный будет. Ты краше любой барыни у меня.

За чаепитием и скромной едой они обе не заметили, как стало