Охотник на маньяков. Том 2 - Петр Алмазный

Я понял, что переубедить его, по крайней мере быстро, не выйдет. Лагерная тема засела в его мозгу слишком глубоко. И ломать её прямо сейчас у меня просто не было времени.

— Ладно, Коля, — вздохнул я. — Спорить и переубеждать тебя я не стану. Раз ты такой принципиальный, решим вопрос своими силами. Есть тут одна идея. Когда этот хрен придёт к тебе в следующий раз?

По лицу тракториста было видно, что он не знает, как быть. Изначально он был настроен послать меня подальше. А теперь, после нашего разговора, засомневался.

— Я пообещал Ирке разобраться с твоими делами, оттого этим и занимаюсь, — сказал я жёстко. — Ради неё, и ради твоей матери. Потом можешь жить как знаешь, по каким угодно «понятиям».

Он посмотрел мимо меня, затянулся сигаретой, которую успел достать из пачки. Поскрёб ногтями небритый подбородок. Ответил неохотно:

— Послезавтра. Вечером у старого моста за селом.

* * *

Через два дня я снова был в Лозовом. Вечер опускался на село, укутывая берега Салгира серыми сумерками. Я устроился в укрытии, в зарослях у старого каменного моста, где должна была состояться передача денег.

Николай уже стоял на мосту.

Вскоре от дороги послышался тяжёлый рокот. Из-за деревьев вывернул ЗИЛ-130 с синей кабиной. Недалеко от моста грузовик притормозил. Мотор фыркнул и смолк. Из кабины неторопливо вылез водитель. Был он похож на червяка, на которого напялили рубаху и штаны. Оглядевшись, он уверенно пошагал к одиноко стоявшей у каменного парапета фигуре.

Два дня назад я спросил Николая, и он сказал номер этого грузовика. Я навёл кое-какие справки. Шантажиста звали Алексей Кривенцов, он же Лёха по кличке Шуруп. Работал он в Симферопольском ДРСУ. Начальством он характеризовался плохо, держали его только из-за нехватки водителей.

Николай и Лёха стали о чём-то говорить. Отсюда я не мог разобрать слов, но видел их жесты. Сначала Шуруп вёл себя развязно, даже весело, предвкушая лёгкую наживу. Но Николай не спешил ничего отдавать, ограничиваясь словами. Улыбка быстро сползла с лица Лёхи, он начал размахивать руками и что-то кричать.

Время пришло. Я выбрался из кустов и пошёл по мосту прямо к ним.

Услышав шаги, Шуруп резко обернулся. При виде меня он заметно струхнул. Сделал шаг назад, заозирался, прикидывая, не рвануть ли к машине.

— Кто это такой? — нервно проговорил он, пытаясь придать голосу твёрдости. — Если вы меня тронете, вам же потом хуже будет!

— Да не боись ты, Шуруп, — сказал я, останавливаясь в паре шагов и спокойно глядя на него. — Бить тебя никто не собирается. Надо бы, конечно, да только от тебя же вони будет, как от раздавленного клопа.

Лёха промолчал, испуганно переводя взгляд с меня на Николая и обратно. Вблизи его сходство с червём стало ещё сильнее.

— Ты чего удумал, парень? — спросил я, засунув руки в карманы джинсов. — С человека, такого же работяги, как ты сам, деньги вымогаешь? Тебе там нигде не ёкается, совесть ничего не говорит?

Убедившись, что пускать в ход кулаки я не планирую, а призываю к совести, Шуруп заметно осмелел. Подрасправил плечи, а в голосе снова зазвучала нагловатая развязность.

— Я не вымогаю, — он сплюнул себе под ноги. — Это компенсация за причинённый моему здоровью ущерб. Он меня избил, а я его не сдал, так что всё по-честному. А ты вообще кто такой? — перешёл он в наступление. — Его деревенский адвокат, что ли?

— Нет, не адвокат, — ответил я. — Просто его товарищ. А сам ты, Лёха, за причинённый ущерб природе заплатить не хочешь? Ты зачем горючее из бака в речку сливал?

Шуруп цинично рассмеялся.

— Природа большая, — весело заявил он, — с неё не убудет. К тому же, рыбы и утки заявление в милицию не напишут. А вот я очень даже могу написать. И напишу, если этот, — он ткнул пальцем в Николая, — мне ущерб не возместит.

— А если он, как свидетель, возьмёт и напишет заявление на тебя? За загрязнение водоёма? Что тогда делать будешь? — спросил я.

— Он не напишет, — уверенно оскалился Лёха. — А если даже и решит написать, то меня мой дядя из прокуратуры отмажет. А вот этому твоему Коле тогда точно нары светят, и теперь уже надолго.

— Это который твой дядя в прокуратуре работает? — усмехнулся я, делая шаг поближе. — Сергей Иванович, который в музыкальном училище преподаёт? Или дядя Вася из Енакиево, который на заводе сталеваром? Или, может, дядя Дима из Сургута, завскладом в монтажном управлении? Они все, спору нет, люди уважаемые. Но вряд ли их авторитет простирается до того, чтобы влиять на прокурорское правосудие в Крыму.

Я не поленился и изучил биографию Кривенцова, проверив его семейные связи. Никаких родственников в органах у него не было. Проверять дальнюю родню я, правда, не стал, но по тому, как у Лёхи вытянулось лицо и забегали глаза, стало ясно — он банально взял Николая «на пушку».

— И что? — попытался Шуруп вернуть былую наглость. — Всё равно, если я напишу на него заявление, то его посадят. Он судимый, уголовник, избил меня, честного шофёра. А то, как я горючее в речку сливал, никто кроме него не видел. А ему какая вера? Моё слово против его. Мне поверят, а ему — нет.

— То есть, ты на полном серьёзе думаешь, что можешь безнаказанно отравлять воду в реке, вымогать деньги у человека, и тебе за это ничего не будет? — спросил я, как бы с удивлением.

— Выходит, что так, — борзо ухмыльнулся Лёха. — Я перед законом чист, а он — бывший зэк. Его слушать не будут.

— Вот это ты разговорчивый парень, Шуруп, — весело усмехнулся я, покачав головой. — Спасибо тебе за откровенность. Очень помог.

Я вытащил руку из кармана, в ней был небольшой чёрный приборчик — диктофон. Большим пальцем я нажал на кнопку, и запись остановилась с отчётливым щелчком.

Проверенный способ снова сработал.

* * *

— Что это такое? — Лёха инстинктивно подался назад, взгляд его притянуло к чёрной коробочке в моей руке, как будто это был не диктофон, а взрывное устройство.

— Это доказательство, — ответил я.

— Доказательство чего? — не понял он, одна его нога непроизвольно зашаркала подошвой по щебёнке.

— Доказательство того, что справедливость всё-таки существует, — усмехнулся я.

Я нажал кнопку перемотки. Прошуршала плёнка, и из маленького динамика полился Лёхин голос, тонкий и разборчивый. «То, как я горючее в речку сливал, никто кроме