Охотник на маньяков. Том 2 - Петр Алмазный

старого дерева уже не было. Я прошёлся по сухой пожухлой траве, покрывающей берег, осмотрелся и попытался сообразить: что же здесь произошло? Как теперь это узнать? Разве что ходить по селу и искать свидетелей. Может, кто-то видел ту драку: деревенские пацаны, рыболовы-любители или какой-нибудь пастух, что выпасал коз на вон тех травянистых склонах…

Так я незаметно дошёл до того места, где на засохшей глине отпечатались следы от шин. Присел на корточки, разглядывая рисунок протектора. Кто-то заезжал к самой воде, непонятно зачем. Мыть машину? Но было чётко видно, что здесь крутился ЗИЛ-130, этот протектор было трудно не узнать. Эти грузовики на автобазах в жизни никто не мыл. Чтобы просто оставить машину на время, тоже не нужно было съезжать к самой воде — наверху, у дороги, места более чем хватало. Непонятно.

И тут до меня внезапно дошло. Разрозненные детали вмиг сложились в чёткую и ясную картину. Следы грузовика у воды. Дедок-рыболов, жалующийся, что в реке внезапно перестало клевать. И тот больной парень с его словами о «радуге в воде». Которую можно потрогать палочкой.

Какая-то сволочь из городских водителей сливала здесь топливо из бака! Не сказать, что обычное дело для того времени. Но — бывало: сливали солярку в тихом месте, чтобы накрутить километраж в путёвке. Двоих таких я и сам, работая в дорожном управлении, поймал и неслабо отмутузил. А Николаю, который любил сидеть на берегу и любил природу, сам бог велел, увидев это варварство хорошенько начистить уроду физиономию. И он так и сделал.

Только вот этот городской шоферюга позже как-то разузнал, кто такой Николай. Понял, что перед ним бывший сиделец, и решил его «доить». Начал угрожать, что пойдёт в милицию с заявлением об избиении, и тогда Николая отправят обратно в те места, где он уже бывал.

Я поднялся на ноги. Теперь нужно было найти самого Николая Тищенко. Я быстро пересёк село и направился к полям за холмом.

Скоро я обнаружил Николая. В Лозовом шла вспашка под озимые, его трактор полз по равнине поля, переворачивая чёрные пласты земли. Я дождался, пока он развернётся у края, и замахал руками, привлекая внимание.

Не заглушая двигателя, Николай спрыгнул на пашню и пошёл ко мне навстречу.

— Что такое? — угрюмо спросил он, всматриваясь мне в лицо.

Глава 12

— Зачем ты платишь этому мелкому шантажисту, Коля? — спросил я напрямую. — У тебя что, деньги лишние?

Николай на секунду замер. На его простом лице отразились чувства, переходя одно в другое, от удивления до глухой злобы. Он сделал шаг ко мне, угрожающе наклонив голову. Потом верх взяла осторожность, и он остановился.

— А ты вообще кто такой? — спросил он сквозь зубы.

— Я журналист, — сказал я. — Из газеты.

Николай ковырнул землю носком ботинка и покачал головой.

— Не понимаю, о чём ты тут говоришь, журналист. Ты, наверное, ошибся или обознался. Я пойду, мне работать нужно.

— Погоди, — сказал я, — уйти всегда успеешь. Я тебе помочь собираюсь.

Он вскинул на меня взгляд, его серые глаза смотрели более чем неприветливо.

— Вот этого точно не надо! — его рука взметнулась в твёрдом и отметающем жесте. — Мне так один уже как-то помог. Проявлял участие, советовал, что говорить и где подписывать. А меня потом на четыре года…

Николай снова махнул рукой, развернулся и пошагал к своему дрынчащему трактору.

— Да погоди ты! — крикнул я ему вслед. — Я правда журналист. Меня Ирина прислала, сестра твоя.

Он остановился. Постоял пару секунд, потом развернулся и сделал несколько шагов обратно. Я тоже прошёлся к нему навстречу.

— Вот мой документ, — я достал из кармана и показал ему редакционное удостоверение. — Я на самом деле из газеты, фотокорреспондент.

Николай взглянул в красную книжечку, на меня. Враждебность уходила с его лица. Но приветливости там не появлялось.

— Ирка нашла, кого прислать, — пробурчал он себе под нос. — У тебя такой взгляд, ты как будто не просто смотришь, а прицеливаешься.

От этих слов я на секунду растерялся. Отчего он так сказал? Неужели охота на маньяков так изменила внешность Нещадова, что это стало проступать наружу? Надо быть поосторожнее, следить за выражением лица…

— Тебе померещилось, — сказал я. — Не все вокруг хотят тебе навредить. Давай, рассказывай.

— А что рассказывать, — насупился он. — Ты, как я вижу, уже всё знаешь.

Николай таки рассказал. В целом всё случилось так, как я и предположил. Увидел, как водитель ЗИЛа сливает топливо в реку. Сказал, чтобы тот прекратил и больше сюда не приезжал. Тот что-то вякнул, ну Николай и вломил ему — от всей своей широкой души.

Вломить у Николая получилось хорошо, только вот дальше вышло не очень. Через время этот тип приехал в село, да не один. Нет, не с дружками и не с кастетами. С вескими словами. У него, мол, дядя в прокуратуре, и Николая они теперь могут посадить просто в любой момент. Он, так уж и быть, делать этого не станет. Но за эту его доброту Николаю придётся платить.

Я задумался. После того, как я услышал о прокурорском дяде, поведение Николая уже не казалось мне таким уж бестолковым. С такими тылами (если это не было блефом) травивший реку уродец мог чувствовать себя уверенно. Но это против отсидевшего и уязвимого Николая. Против меня — тут уже вряд ли.

— Решение мне видится таким, — сказал я, поразмыслив. — Тебе нужно будет пойти в милицию и написать заявление о вымогательстве. Мог бы и сам догадаться, не в лесу ведь и не в первобытные времена живёшь. Факт драки ты признаешь, но объяснишь свои мотивы. И тогда…

— Не, не, — перебил меня Николай, — придержи коней, журналист. В ментовку я не пойду.

— Я всё понимаю, — сказал я, — но не надо этого бояться. У этого водилы положение хуже твоего. Прокурорского этого я возьму на себя. Это если он вообще есть, и этот хрен не взял тебя на понт. В любом случае, переть против прессы желающих не будет. А когда в милиции узнают, за что именно ты его…

— Ты не понял, — снова перебил тракторист. — Я не пойду к ментам. И не оттого, что чего-то боюсь.

Николай стал объяснять. Но, взглянув на него, я уже и так догадался, о чём он станет говорить. Уголовные понятия. Отсидел он уже давно и не очень много. И возвращаться за колючую проволоку он очень не хотел. Но сама тюрьма так и не отпустила его, она продолжала жить прямо у него в голове.