В поисках нормы. Размышления психиатра - Павел Робертович Румянцев

Однако вернемся к нашей оси «эго».

Между Нормой и Болезнью сидит такое огромное «Я», такой ком, что ни пером описать, ни пересказать!

Если во всех предыдущих осях от нормы до болезни у нас курсировал «паровозик», постепенно от пункта А в пункт В, то на оси «эго» у нас в лучшем случае реактивный самолет летает. А чаще космическая ракета! Настолько все происходит быстро и изменчиво!

Если не теряется связь с диспетчерами или центром управления полетами, то есть полет контролируемый, то это акцентуации.

Увы! При «эго» — полетах идут постоянные перебои со связью. И самолет заносит черте-те куда, и турбулентность на грани, и посадка всегда с риском.

И это еще не все! Создается впечатление, что на шкале «эго» собраны все пороки. Неслучайно из чувства «политкорректности» истерию, как патологию, из перечня болезней вычеркнули. Так что для тех, кто не в курсе, сообщаю: истерии у нас больше нет. Если говоришь человеку: «Ты истерик!», то как бы обвиняешь его во всех грехах и пороках (см. выше). А это уже нарушение прав.

Заменили истерическую личность на диссоциативную. Мудреный научный термин, ничего не объясняющий. Зато политкорректность соблюдена.

«Я не истерик! Я — диссоциативная личность!» Звучит загадочно и непонятно. Ну прямо по-научному!

Некоторые ученые применяют термин «тщеславные». Тоже так себе. Единственное преимущество перед предыдущим — оставляет шанс для нормальной личности: все знают, что есть здоровое тщеславие и болезненное. Хотя попробуй разберись? Было болезненное, достиг успеха, стало — здоровое! Опять-таки мудрено и непонятно.

Мне кажется, разумно использовать термин «эгопаты» — люди, которые не справляются или плохо справляются со своим «Я».

Понятие «эгопаты» более широкое, и та же истерия лишь только входит в него.

Давайте вспомним нашу шкалу «эго». Два крайних полюса.

Посмотрим на норму — получаем портрет человека, сумевшего преодолеть свое «Я»: скромный, совестливый, порядочный… умный, духовный, добрый… Поворачиваемся в другую сторону и… Боже! Сколько всякой дряни! Спаси и сохрани!

Однако не так страшен черт, как его малюют. Сколько в русском языке, да и не только в русском, существует снисходительных и даже ласковых названий отрицательных черт, разных пословиц и поговорок.

К примеру, про хвастунов говорят: «хвастунишка», «бахвальщик», «„я“ — последняя буква в алфавите». Выдумщиков называют мечтателями и фантазерами. Капризных с оттенком сожаления называют избалованными. Неискренних — притворщиками, кокетками, «артистами». Про лжеца могут сказать, что он обманщик, шутник, лгунишка, врунишка, приврал для красного словца, для красоты, могут пожурить: «А еще слово честное давал — ай-ай, как не стыдно!» Про шумного — что он юморной, весельчак и прикольный.

Еще в студенческие годы один наш приятель по общежитию на каждые выходные ездил к себе домой. Жил он в небольшом поселке в 20 километрах от города. Возвращался всегда грустный и печальный, тяжело вздыхал, охал, ходил из угла в угол, явно переживал. Мы спрашивали его:

— Что случилось?

И начиналось. По пути домой или на учебу наш друг всегда становился случайным свидетелем дорожного происшествия.

Звучало это примерно так:

— Вдруг девушка выскочила. Наш автобус — раз по тормозам! Поздно. Девушка под колесами. Я бросился оказывать ей помощь. Спасти девушку не удалось…

Варианты были различные. Иногда девушку удавалось спасти, иногда судьба ее оставалась неизвестной, так как ее отвезла «скорая помощь».

В общем, двадцатикилометровый участок трассы от города до дома нашего приятеля был самым травмоопасным в мире. Каждый выходной на нем происходили жуткие аварии. Куда только ГАИ смотрела! Трассу следовало немедленно закрыть!

Не сразу, но мы догадались о псевдологических наклонностях нашего приятеля.

Врал он безобидно. Из любви к искусству. Таким образом он привлекал к себе внимание, чтобы мы разделили с ним его печаль. Да заодно его послушали. Хоть недолго он оставался центром нашего студенческого общества.

Раскусили врунишку, перестали слушать, не обращали внимания… Однако периодически все равно попадались на его россказни, уж слишком красиво и смачно привирал.

— Прямо на моих глазах грузовик врезался в легковушку, наш шофер затормозил, вылетели в кювет. Вылезаю, бросаюсь спасать раненых. Поздно! Пять трупов!

— Ладно, не расстраивайся! — открыто посмеивались мы.

— Если бы минутой раньше, то грузовик врезался бы в нас!

Все, больше домой не поеду, остаюсь в общежитии.

Но на следующие выходные наш друг все-таки уезжал в свой поселок, а нас ждала очередная история…

И совершенно другой случай.

Все началось, как в настоящем детективе. В одно прекрасное утро в департамент здравоохранения явилась изрядно потрепанная дама лет пятидесяти-шестидесяти и выложила из пакета на стол заведующему мертвого младенца. — Не верили мне! Говорили, что я не беременная! Вот, родила мальчика! Но он… мой Васечка… мертвый!

Дама зарыдала и упала без чувств. «Скорая», милиция с сиренами помчались к департаменту. Женщину привели в чувства. Она рассказала, как шла по улице и вдруг почувствовала, что у нее начались роды. Она спустилась в подвал какого-то дома… Нет, она не помнит ни улицу, ни дом… ей не до этого было…

Следователь попробовал еще раз уточнить, но женщина вновь упала в обморок.

«Скорая помощь» отвезла роженицу в роддом. Мертвого младенца милиция отправила на судебную экспертизу. Не успела еще «скорая» отъехать от здания роддома,