Юрий Шевченко - Александр Юльевич Бондаренко

в каком-нибудь парке, но вряд ли там возможно было найти по-настоящему интересных партнёров: не с точки зрения шахматиста (тут как раз могут быть чуть ли не гроссмейстеры), но с точки зрения разведчика. В шахматы на лавочках играют в основном пенсионеры – всё, так сказать, в прошлом. А вот если зайти в какой-нибудь фешенебельный «Клуб четырёх коней», то там действительно можно обзавестись очень интересными и перспективными знакомствами… Более подробно о том, как это делалось, мы расскажем несколько позже.

Любил он также бывать в различных шахматных кафе-клубах, где знакомился, подсаживаясь к интересовавшим его людям. Спрашивал: «Разрешите, я тоже попробую?» – и играл, часто, почти всегда, выигрывая. Вскоре к нему пришла своеобразная известность. Новичкам говорили: «Если придёт художник Ксавье, попробуйте его обыграть!» Так возникали полезные знакомства и связи.

Нам говорили сослуживцы Юрия Анатольевича, что играл он очень хорошо. При этом игроком был азартным, любил рисковать, порой весьма безрассудно. Иногда такие повороты в игре ставили его партнёров в тупик. Кто-нибудь в ответ на рискованный его ход мог даже спросить: «Ты что, меня не уважаешь как игрока?!», на что тот загадочно улыбался и говорил: «Погоди, ещё посмотрим, чем это закончится!» Случалось, правда, что в таких ситуациях он проигрывал – не с мальчиками играл всё-таки. Но это стремление рискнуть, пойти ва-банк было в нём неизменно, как один из признаков его принадлежности к плеяде разведчиков. Возможно, именно поэтому в шахматах он любил «пятиминутку» – блиц, с часами и минимальным временем на размышление. К тому же он постоянно стремился повышать свой уровень шахматиста: если где-то в газете или журнале видел шахматные задачи, то всегда охотно брался за их решение.

В общем, в отличие от «служебного» хобби филателиста шахматы были его подлинной страстью – не только за рубежом, но и в «родных пенатах», в частности, на службе, где он в обеденный перерыв играл с коллегами, имея постоянных партнёров. К тому же он ещё и любил смотреть, как играют другие, и был азартным болельщиком, а в случае ошибки, допущенной кем-либо из игроков, мог даже выйти из себя, но потом быстро отходил, успокаивался. Играл он и в домашней обстановке. Марианна Юрьевна нам рассказывала:

Я помню, как они с дедушкой, с его папой, Анатолием Александровичем, в шахматы играли. Когда мы приезжали в гости к бабушке, к папиной маме, это было всё: это значит, что папа сядет с дедушкой, мы будем заниматься своими разговорами и делами, а они в углу играть в шахматы. У них партия длилась много встреч. Мы, допустим, три часа у них проводим – они всё играют. Потом аккуратненько ставят эту доску на шкаф, и она ждёт до следующей встречи. Когда мы приезжаем, они опять-таки аккуратненько эту доску со шкафа спускают, играют дальше. Как я понимаю, папин папа тоже очень хорошо играл в шахматы – они на равных были, и, видимо, он его и научил так хорошо играть.

Однако вернемся к ироничному утверждению Юрия Анатольевича, что он просто «на Западе поболтался». Всё же было не совсем так, недаром над Европой звенела «морзянка»: «Начинаем для Вас передачи… Информируйте нас о ходе поездки. Как чувствуете себя по языку? Товарищи передают Вам привет и желают успехов» (из рассекреченной шифртелеграммы, переданной «Джеймсу» Центром в июле 1969 года). Нелегал отвечает (нам кажется, что через тайник): «Поездка проходит по плану… С моими знаниями немецкого и французского языков чувствую себя уверенно».

Заметим, что если вы, иностранец, разговариваете с англичанином по-английски, то он обязательно сделает вам комплимент относительно вашего English[47] (если, разумеется, этот британец сможет вас понять), а вот француз, потомок благородных мушкетёров, поступит совсем наоборот. Он начнёт высмеивать человека, который плохо говорит на его языке, совершенно бестактно подчёркивать ошибки собеседника. В общем, говорить по-французски было не так уж и просто.

Во время этой «почти что туристической» поездки Юрий проверял не только свои языковые познания: в частности, он решил «проверить на прочность» и свои «родные» французские документы. Но тут вдруг выяснилось, что его «документальный вариант» оказался ненадёжным. Полагаем, его французский паспорт был сделан именно так, как рекомендовал Фредерик Форсайт – хотя, может, и совсем не так. Но если родители литературного Александра Дуггана, на чьё имя выписал себе документы Шакал, упокоились на том же кладбище, что и их маленький сын, хотя и гораздо позже, то оказалось, что мать мальчика по имени Ксавье, умершего в младенческом возрасте незадолго до начала Второй мировой войны, благополучно здравствует. Была жива и его старшая сестра… Конечно, скорее всего, они никогда бы не встретились со своим самозваным «сыном» и «братом», но не будем забывать про «закон Мёрфи»! Совпадения случаются самые невероятные.

Когда выяснилось наличие родственников, стало понятно, что документы Ксавье могли не выдержать достаточно элементарной проверки (конечно, в какой-нибудь экстремальной обстановке, а не просто полицейским во время, предположим, уличных беспорядков), тогда как внезапное появление сына «из небытия» вряд ли обрадовало бы его «мать». Вот только менять документы оказалось уже поздно: разные «заграничные» люди теперь знали Шевченко под именем Ксавье, он обрастал связями и становился известен в определённых кругах. Так что по причине ненадёжности документов Юрию было небезопасно надолго «оседать» во Франции, хотя бывать, разумеется, не возбранялось, но – с оглядкой. В общем, для успешной работы в качестве разведчика-нелегала ему оставался весь остальной мир. Думается, что не так уж и мало, потому как на сегодняшний день на земном шаре числится 195 государств, а Юрий Анатольевич побывал всего только, по его словам, в восьмидесяти с чем-то – на всех континентах. Антарктида не считается, впрочем, о ней мы с ним просто не говорили… Хотя, вполне возможно, другие страны уже не представляли для него оперативного интереса, так что ему там было абсолютно нечего делать.

Подобную возможность странствовать по миру давала Шевченко его официальная, скажем так, профессия. Нам он объяснял:

Отличное прикрытие – свободный художник! У меня не было диплома об архитектурном образовании на Западе – фальшивых дипломов мы не рисуем, у меня вообще не было ничего фальшивого, – так что как же я могу называть себя архитектором? Но тут я подумал, что у меня был «прототип» – Ле Корбюзье[48], выдающийся французский архитектор ХХ века, корифей, всемирно известная личность. И у него никаких дипломов тоже не было! Кстати, диплома художника не было ни у Пикассо, ни у Сальвадора Дали, зато они были мастерами! Вот и у Корбюзье не было архитектурного образования: он