Юрий Шевченко - Александр Юльевич Бондаренко

ящиков или не ходить на почту. Понятно, что даже для многоопытных «Анри» и «Аниты» подобные тренировки были не лишними: пребывание «за бугром» в качестве лиц «вне всякого подозрения» определённо могло притупить бдительность. Ну да не об этих замечательных людях сейчас идёт речь…

Итак, весной 1967 года Юрий Шевченко возвратился в демократическую Германию. Нет, так говорить нельзя, потому как он был совсем уже не Юрием Шевченко и не русским человеком, а кем именно, этого нам знать не дано.

Незадолго до отъезда Юры его кураторы встретились с Шевченко-старшими и провели с ними соответствующую беседу о будущей работе их сына и дальнейших перспективах всей его молодой семьи. Конечно, не говоря при этом ничего лишнего. А «лишним» могла быть только конкретная информация о характере заграничной работы. Но что-то там было рассказано такое, во что можно было поверить и разглашение чего никак не смогло бы повредить разведчику. Ведь, согласимся, как бы ни просили простую женщину (в смысле – не являющуюся «секретоносителем», не прошедшую специальную подготовку) сохранить какую-то информацию в тайне, почти всегда найдётся какая-нибудь лучшая подруга, которой эту тайну можно доверить под строжайшим секретом. И вообще, недаром же русская пословица гласит: «Меньше знаешь – крепче спишь». Тут, разумеется, имеются в виду отнюдь не общеобразовательные знания.

Пожалуй, в настоящий шок повергла Юриных родителей информация о том, что и Галя будет вместе с ним работать за рубежом, а потому руководство (уж не знаем, какое именно, как это объяснялось!) просит уважаемых Анатолия Александровича и Марию Фёдоровну на время заменить пятилетней Катеньке родителей. В противном случае девочку определили бы в интернат. Да, был такой очень хороший интернат для детей наших загранработников, но, что ни говори, всё-таки дома быть лучше, нежели «на казённых харчах», особенно для такого маленького ребёнка. Но тут просто фортуна улыбнулась: как раз в январе 1967 года Мария Фёдоровна вышла на пенсию, а значит, вполне могла заниматься внучкой.

Юрий уехал за границу весной, Галина – в конце августа того же 1967 года. «Я помню, как мама уезжала, – рассказала нам Екатерина Юрьевна. – Она была такая красивая русская женщина! И хотя я была ещё маленькая, но когда они с папой вернулись, то я увидела, что это была уже красивая европейская женщина. Не русская! Какая-то в ней перемена произошла, мне тогда так показалось». Детское это впечатление оказалось очень верным.

Когда Юрий Анатольевич давал интервью корреспонденту «России–1», его спрашивали о том, как так получается, что разведчик «мимикрирует» под окружающую его публику, куда девается тот же славянский взгляд, соответствующее выражение лица? Шевченко отвечал так:

Твоё лицо, его выражение, связано с языковым аппаратом, с тем произношением, к которому ты привык с детства… Когда ты учишь язык до степени родного, у тебя естественным образом меняется и выражение лица, и мимика. Само произношение иностранных слов ставит языковый аппарат в другое положение. Вот, например, когда мне длительное время, уже позже, приходилось бывать за границей одному на боевых заданиях, то, возвращаясь на отдых или для получения следующего задания, для инструктажа в Центр, я в первое время после прилёта в Шереметьево из какого-то зарубежного города чувствовал, что язык по нормальному не двигается. Начинаешь говорить по-русски – и первое время говоришь с акцентом. Я когда-то удивлялся некоторым нашим товарищам, думал, что это они просто дурачатся: вроде русский, а говорит с акцентом. Это не дурачество, а просто язык не работает уже так, как было раньше. Но для меня это всё неделя, не больше! Десять дней максимум – и этот синдром проходит, и уже начинаешь болтать опять всякие глупости по-русски так, как было и раньше… А там действительно изменяются жесты, привычки изменяются. Вот, смотрите, как считать: один, два, три, четыре, пять – все вот так считают, а не так: один, два, три, четыре, – при этом Шевченко по-разному сгибал или разгибал пальцы. – Видите, совсем другие жесты? Там масса таких вещей, которые, когда ты их усвоишь, становятся твоими родными.

Ну, про «болтать глупости» – это он так, для красного словца, из ложной скромности. Один из сослуживцев Юрия Анатольевича нам рассказывал: «Речь его была богатой и безукоризненно правильной, он говорил без ошибок, на литературном, красивом русском языке, причём, насколько я помню, без всякого акцента. В отличие от многих коллег-нелегалов, вернувшихся из-за рубежа, он не путал языки, не делал досадных ошибок, не вставлял в свою речь слишком много иностранных слов – лишь изредка, чтобы что-то подчеркнуть или усилить. В общем, всегда к месту, а не так, как некоторые – “образованность выказать”. Скажу, что такую правильную русскую речь мне доводилось слышать разве что только за рубежом, из уст эмигрантов первой волны и их потомков».

Итак, Юрий, которого теперь звали Georg – Георг (впрочем, у нас также Юру могут называть Георгием, а уж Георгиев Юриями зовут повсеместно), обосновался в Берлине. Хотя после окончания Великой Отечественной войны прошло уже более двадцати лет, следы её были видны в столице Восточной Германии повсюду – полуразрушенные дома, а то и откровенные руины. Вот и Юрий скромно поселился в каком-то наполовину уцелевшем доме неподалёку от Берлинской стены, разделявшей два мира. Он снимал комнату в трёхкомнатной квартире у хозяев – очень приятной немецкой пары, лет пятидесяти. Кстати, супруг воевал на Восточном фронте и побывал в русском плену, где ему показалось гораздо лучше, нежели в окопах переднего края. Так что о русских он сохранил вполне благоприятное впечатление, а храбростью и стойкостью советских солдат откровенно восхищался.

Герои «шпионских романов» обычно скрываются в каких-нибудь задних комнатах съёмных квартир, куда-то исчезают и внезапно, но нечасто, появляются. Потому, отвечая на вопросы полиции или контрразведки, хозяева квартиры ничего толком рассказать о них не могут. Юрий-Георг была совершенно другим: часто и подолгу общался с хозяевами, много бывал на людях. Его задачей было войти в новую для себя жизнь, а для этого прежде всего узнать её изнутри. Во время учёбы в Веймаре всё было не так: и голова другим была занята, и условия пребывания в студенческом общежитии были совсем не такими. Пожалуй, теперь основным жизненным принципом, к которому необходимо было привыкать, стало правило: Man muß sparen und immer sparen[44]. Галина Васильевна, приехавшая в Берлин в канун осени, рассказывает:

Уже тогда во всех квартирах были счётчики на воду, и немцы буквально берегли каждую каплю. Часто у немцев, с их бережливостью, вообще доходило до абсурда. Например, в обычные дни, когда не было гостей