Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

дохристианские еврейские тексты, гностические тексты, писания Отцов Церкви), а единственный упоминаемый им в этом контексте эпизод современной истории – провозглашение папой Пием XII в 1950 году догмата о Вознесении Девы Марии. Данное событие, находящееся на периферии нашего реального мира, этакий кусочек Средневековья, запоздало возникший совершенно вне контекста современности, Юнг считал свершением очень важным, отмечая, что папа Пий XII был единственным, кто «пролил некий свет»[233] в нашу годину испытаний.

Весьма тонкая феноменологическая основа для грандиозной теории об истории души и того, что исторически необходимо сегодня. Юнг гордился своим эмпиризмом. Но за исключением нескольких мимолетных ссылок на Иоахима Флорского, Майстера Экхарта, Якоба Бёме, то есть ссылок лишь на отдельные семантические феномены, игнорируется все реальное развитие западной культуры на протяжении веков, богатая феноменология реальной истории души на Западе, того мощного потока истории, в котором чередовались изменения формы, касающиеся синтаксической структуры сознания. Удивительно, что исследователь-эмпирик проходит мимо основной массы доказательств. То, что, должно было произойти или должно произойти, с психологической точки зрения отнести некуда. Психологически значимым является только то, что на самом деле проявляется в «свидетельствах души», в актуальной феноменологии реального. Перед психологией стоит задача изучения души в реальности. Она должна исходить из того, что произошло на самом деле, чтобы выяснить, каков opus души. Не архаичный миф и не тексты 2000-летней давности (которые актуальны только для исторической психологии), а развитие, которое привело нас к тому, где мы, или скорее где душа находится сейчас, должно стать основой для наших выводов.

Западная культура пережила историческое развитие, в ходе которого, как верно заметил Юнг, среди прочего «была утрачена потусторонность, трансцендентность христианского мифа, а вместе с ней и христианское представление о целостности»[234]. И в этом, вероятно, кроется ответ на вопрос, почему Юнг не счел этот исторический материал достойным своего психологического внимания. Душа – таково было его предубеждение – просто должна быть связана с трансцендентностью, это должна быть душа с Богом, и при этом она есть лишь то, что имело форму мифологического или архетипического образа и естественной, персонифицированной фигуры; лишь то, что было обосновано семантически, могло рассматриваться как психологически релевантное. Юнг не смог (или не захотел) увидеть, что упомянутый ранее последовательный эволюционный прогресс в направлении трансформации сознания – а именно так его рисует западная история, считая своим абсолютно уникальным достижением, – это именно то реальное дальнейшее развитие христианского «мифа», то реальное дальнейшее развитие воплощения, которое требовалось. Это последовательное углубление кеносиса и движение от мифа к логосу, от субстанции к Духу (логической форме, синтаксису, функции). Бог стал человеком. Как мог Юнг ожидать, что он по-прежнему будет трансцендентным и потусторонним? Ведь сам Бог умер на кресте. «Боже Мой, Боже Мой, почему Ты оставил Меня?» – неужели это должен был быть не более чем одиночный выкрик одного конкретного человека, без каких-либо последствий и без какой-либо истины, то есть без общей обоснованности? Просто субъективный опыт, буквальное личное страдание? Разумеется, нет. Процесс интеграции и реализации кеносиса был opus magnum западной души.

«Продолжению мифа, мог бы послужить тот эпизод в Писании, когда Святой Дух нисходит на апостолов, превращая их тем самым в детей Божьих»[235]. Юнг замечает, что точкой этого дальнейшего развития является дух. Но он отказывается видеть, что историческое изменение формы, на которое я намекал, было работой духа и только этим единственным способом могла проявиться. Юнг хочет начать с духа, но не видит его там, где он уже давно фактически реализовал себя. Для него дух – это просто еще одно событие, принадлежащее мифологическим и ритуальным культурам: изменение статуса человеческих личностей, а именно их божественное воплощение («что они уже более не порождение земли, низшие животные, но дважды рожденные, – что происходят от Бога»[236]). Для этого христианский Святой Дух, конечно же, не нужен, все это прекрасно практиковалось в форме обрядов инициации в дохристианских культурах мифологической и ритуальной эпохи.

С христианством наступила стадия сознания «Святого Духа». Это нечто совершенно иное, нежели задача превращения людей в сынов Божьих. Речь идет о новом синтаксисе как таковом вне психологии людей, их внутреннего опыта и процесса индивидуации. В Библии история излияния Святого Духа на апостолов вовсе не представлена как превращение последних как отдельных личностей в сынов Божьих. Это не имеет никакого отношения к их внутренним процессам, к их самореализации. Скорее это излияние приводит к языковому чуду, к говорению «на иных языках». Психологически и символически понятое, оно означает, что дух выражает себя в чем-то универсальном, общинном, в языке, в логосе, в чем-то межличностном (или трансперсональном) и публичном (так же как присутствие Христа требует общинности, конгрегации, ecclesia: «Ибо где двое или трое собрались во имя Мое, там Я посреди них»). Не индивидуализация, ничего частного и персоналистского. Скорее другие языки, новые общие логические формы сознания, в которых отдельные личности могут иметь свое место.

Хотя с христианством наступила стадия сознания «Святого Духа», тем не менее потребовалось около четырнадцати веков, пока человек неявно уже находился на этой новой стадии, и новая истина была интегрирована в саму структуру сознания, в его синтаксис или логическую форму. Само дальнейшее развитие «мифа», которого требовал Юнг и которое он проецировал в будущее, уже произошло в реальной истории. Но потому, что оно происходило в объективной душе, в общей логике бытия человека в мире в эпоху раннего модерна (начиная с Данте, Майстера Экхарта, Николая Кузанского, эпох Ренессанса и Реформации и вплоть до Канта и Гегеля), а не в тварном человеке как позитивно-фактуальном индивиде, и поскольку это, разумеется, означало потерю «потусторонности, трансцендентности христианского мифа» и смерть Бога как смыслового содержания, как мифического бога, существа или фигуры, Юнг должен был отвергнуть, осудить и игнорировать его. Бог как мифическая фигура и архаический феномен человеческого «filatio, Богосыновства»[237] должны были быть сохранены любой ценой, или скорее атавистически восстановлены, что в то же время означало скотомизацию всего уровня синтаксиса или логической формы и ограничение психологического сознания фокусировкой на семантических явлениях. Таким образом, Юнг пришел к компромиссу… Сама вещь, ответственная за фактическое историческое растворение трансцендентности Бога, а именно Святой Дух, по праву должна была стать отправной точкой для дальнейшего развития христианского мифа, но в качестве юнговской «дальнейшего построения» это должно было быть делом будущего, будущих воплощений Бога в эмпирическом человеке как частной индивидуации или самоактуализации последнего.

В поддержку реальности зла

Итак, вот что необходимо для особой теософии Юнга.

И Боговоплощение, и