Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

дальнейшее развитие были давно свершившимися фактами в подлинной истории души. Их реальность нужно было отрицать, их нужно было упразднить посредством (1) тезиса об односторонности христианского послания и (2) тезиса об отсутствии психологической значимости фактического развития западной культуры. Последняя была осуждена как выражающая лишь эго-сознание и абстрактную рациональность, в то время как душа нашла прибежище в таких областях, как гностицизм, алхимия, еретические движения, современная римская католическая церковь, и, конечно, внутри человека во всем известном «бессознательном». То, что уже произошло и стало реальным в прошлом, должно было (3) быть спроецировано в будущее как новая программа, при этом ретроградное движение облекалось в свою противоположность, утопию. То, что должно было иметь форму душевной истины, должно было (4) быть заново истолковано как позитивно-подлинное событие и опыт эмпирического человека (конкретное всеобщее должно было быть сведено к частному случаю). Наконец, (5) Бога, который уже дистиллировался и выпарился в Духе и Любви, нужно было ремифологизировать, найти ему новую форму выражения; это было равносильно мнению, что ядро христианского послания, логика Любви или, как выразился Юнг, «Евангелие любви», было «односторонним» и должно было быть дополнено «Евангелием ужаса»[238]. Юнговское послание о том, что Бог не умер, неизбежно должно оторваться от логики Любви и принести «благую (?) весть» о том, что «Бога можно любить и нужно бояться»[239], XXIV.

Рычагом для этого свершения стала идея о реальности зла и о том, что важный психологический вопрос, с которым мы сталкиваемся сегодня, – это зло. Зло – краеугольный камень в теософском здании Юнга. Тема зла в мысли Юнга берет свое начало не в феноменологии, не в эмпирическом наблюдении, в соответствии с которым зло является главной темой души, притом что сегодня это не так (за исключением случаев некоторых фундаменталистов, которые говорят, например, об «империи зла» или «оси зла»), но должна быть понята с точки зрения ее causa finalis, функциональности, которую она имеет для здания юнговского мышления о религии и Боге. Зло было абсолютной необходимостью для его проекта разоблачения христианства как одностороннего.

Объявив зло страшным вопросом, с которым столкнулся современный человек, и страстно отвергнув идею зла как privatio boni, можно было воскресить дьявола как персонифицированное воплощение зла и, выходя далеко за рамки вопроса о дьяволе, закрепить обновленный языческий, мифологический способ мышления в категориях персонифицированных фигур. С исторической точки зрения дьявол, конечно, уже давно устарел, даже больше, чем Бог. Но кроме Бога, который для современного человека не имеет практической укорененности в реальной жизни, злое поведение и склонности – то, что мы называем Тенью, – все еще остается опытом конкретным и чрезвычайно осязаемым. Таким опытом реальности злых поступков или мотиваций Юнг смог зацепить психику современного человека, затронуть его уязвимость, его не осознаваемое чувство вины, подкрепляемое подпороговым ощущением теневого аспекта и чувства неполноценности. Зло обретает эмоциональную заряженность. Абсолютная нравственная оппозиция и безнадежное «столкновение обязанностей» приводят человека в страшное, но необходимое положение («между молотом и наковальней») и фактически загоняют его в угол, вковывают в позитив.

С одной стороны, это может быть использовано для того, чтобы поднять зло до уровня квазиметафизической субстанции, дьявола как реальности. С другой – это алхимическое застывание и слияние человека в его позитивности и есть индивидуация в юнговском понимании. Индивидуация означает, что психологическое переводится в нечто психическое, в нечто буквальное (процесс, направленный на онтическую личность), что душа низводится и сводится от логической негативности к позитивности. Душа (как Самость) не могла быть только «подлунной» и иметь свое место только посмертно, в вечной жизни там. Она должна была быть непосредственной здесь, в этой жизни, как психическое событиеXXV.

Но такого рода положительная индивидуация была в то же время воплощением Бога в эмпирическом человеке, в тварном человеке, человеке как буквальном индивидууме. Одно происходит только как другое. Бог тоже должен был стать позитивным опытом, буквальным. Ему недостаточно быть чем-то в душе или для души, в вере и в потустороннем мире. «Я не верю, я знаю». Юнг, очевидно, полностью осознавал, что для души Бог умер. В логике души Бог был устаревшим. Поэтому Бог может быть спасен или воскрешен только в том случае, если он поселится в эмпирическом человеке (а не в душе), то есть как нечто позитивное, как наше знание (больше не как вера, Любовь и надежда), как непосредственный фактический опыт (Urerfahrung) буквального человека. Вот почему психология – фактически психологизм (психология антропологизированная, персоналистическая) – была необходима. «Я всецело убежден в том, что настоящая проблематика отныне и до неопределенно далекого будущего будет сугубо психологической»XXVI. Бог должен был воплотиться (в новом смысле Юнга) через индивидуацию человека, так же как индивидуация могла произойти только через воплощение Бога в эмпирическом человеке.

Юнг не мог желать новой религии. Ему было ясно, что времена религии, церкви, веры прошли. Вернее, он не мог хотеть религии в ее логической форме. Ему нужно было сохранить ее в форме «современной психологии», «психологии бессознательного». И тем пространством, где все это должно было произойти, где должно было разыграться настоящее действие, стало внутреннее эмпирическое человека, его бессознательное, существующее «в опасной близости к человеческому “я”»[240]. Понятие «Бог» должно было быть упрятано в «бессознательное», получив убежище в абсолютной приватности внутреннего опыта конкретного индивида, ибо ему больше не могло быть места в общественном «официальном» сознании и в общей логике современности. Только в «бессознательном» и в уединенности внутреннего опыта Бог был недосягаем и защищен от сознания и критического разума, а понятие Бога стало абсолютно безотчетным и неприступным, потому что оно было просто субъективным: «Бог – это непосредственное переживание глубоко первобытной природы, один из самых естественных продуктов нашей психической жизни, как пение птиц, как свист ветра, как шум прибоя. <…> Можно просто радоваться, пребывать в счастливом расположении духа, даже если не можешь объяснить, почему; и, разумеется, никто не сможет доказать, что ты несчастлив или что ощущение счастья есть иллюзия»[241]. Воплощение должно было стать положительным фактом в тварном человеке. Ему не позволялось быть подлинно психологическим: меркантильной реальностью, строго умопостигаемой, логикой Любви и прежде всего истиной. Пение птиц – это не момент истины. Это всего лишь естественное событие, а ощущение счастья – субъективное состояние.

Юнг, как мы видели, оперировал абстрактной бинарной оппозицией между чистой идеей и позитивностью. Для меркантильной логики души, которая не является ни просто интеллектуальной, ни позитивной, но все же реальностью, а именно реальностью абсолютной негативности, в его мышлении не было места, по крайней мере в его мышлении