Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

быть реализована только за пределами мифа и воображения. И это могло осуществиться только через собственную эхоподобную трансмутацию Пана в смысле дистилляции или испарения его грубой телесности и субстанциальности, так сказать, только «через его мертвое тело», то есть через его «смерть» как старого телесного Пана. Всебог умозрительной мысли уже находился на пути к сублимации козлоногого Пана.

В этом свете смерть Великого Пана в поздней Античности для приверженцев старой политеистической религии (то есть для того сознания, которое по-прежнему в вопросе о душе опиралось на мифологическое воображение) – это то же самое, что в рамках самого мифа было для Пана исчезновением Эхо, безвозвратной потерей, только теперь на более фундаментальном уровне. Как Эхо не сбежала, а, напротив, вернулась домой, в сознании Пана как будто исчезнув, так и смерть Великого Пана не означает, что он (а вместе с ним и мифологический Пан) просто исчез. Только для старого Пан-сознания умер сам Пан. Но в психологическом понимании Пану наконец-то удалось через то, что кажется его и Великого Пана смертью, подняться в измерение абсолютной негативности и таким образом, образно говоря, соединиться с Эхо. Цель, которую душа поставила для Пана, для себя как Пан-сознания, в рамках мифа, побудив Пана последовать за собой как Эхо, была достигнута. Но она могла быть достигнута только вне мифа и через «смерть» самого Пана, то есть когда была преодолена сама стадия имагинального стиля и политеистического воображения: когда натуралистическое, «позитивистское», политеистическое сознание мифологического воображения в целом было отброшеноXXXIV.

Но значит, Великий Пан умер и исчез только для того сознания, которое, несмотря на смерть и снятие Пана в поздней Античности, продолжает оставаться Пан-сознанием – полностью натуралистическим или имагинальным – и воспринимает эти слова буквально. Тогда возглас «Великий Пан умер!» слышен как бы из позиции наблюдения снизу вверх. Напротив, для мировосприятия, которое само по себе смогло по-настоящему последовать за движением Эхо и само претерпело ту же «смерть», или отрицание, что и Великий Пан, последний был просто «алхимически» дистиллирован, выпарен: сублимирован в логическую или синтаксическую форму – форму или стиль сознания.

Если учитывать это и стремиться к психологическому восприятию, то есть к пониманию, в рамках которого такие истории и другой психический материал рассматриваются как бесхитростные формы выражения, самоартикуляции, логическая жизнь души (а не с научно-исторической и филологической точки зрения, в контексте внешних влияний, исторического развития или передвижения литературных и религиозных мотивов и их явного значения и предназначения в свое время), то мы можем начать осознавать тот удивительный факт, что рассказ Плутарха о смерти Великого Пана, с одной стороны, и библейский рассказ о вознесении Христа – с другой, описывают «одно и то же» психологическое событие. «Одно и то же», однако с противоположных позиций (и в этом смысле не одно и то же), а именно: один раз с точки зрения натуралистического, «позитивистского», имагинативного Пан-сознания и взгляда снизу вверх, а другой раз с точки зрения сознания, которое достигло по меньшей мере имплицитного пониманияXXXV статуса абсолютного отрицания. Это психологическое событие, описанное двумя разными способами, есть не что иное, как отрицание и преодоление всего уровня Пан-сознания как такового (точки зрения природы мифа и политеистического воображения, алхимически говоря, «физического в материи») в пользу того уровня, который, например, в Новом Завете обозначается фразой «в духе и в истине» и для которого в психологии принято использовать такое обозначение, как «абсолютное отрицание».

Тот факт, что это «одно и то же» событие рассматривается с противоположных точек зрения, объясняет и фундаментальные различия между двумя историями, например, что в одной речь идет о Пане как главном герое, а в другой – о Христе, Сыне Божьем, Боге, ставшем человеком, – кардинальные различия, которые, кажется, заслоняют их «одинаковость», их общую тему. Если вы начинаете историю с Пана, то не можете по-настоящему преодолеть и превзойти Пана и его натурализм. Все, к чему вы можете прийти, – это «смерть Пана», его таинственное исчезновение, потеря. Дело в том, что ἀρχή (начало, отправная точка, первопринцип) определяет рамки, в которых будет происходить развязка, границы, за которые нельзя переступать. Вознесение, в смысле метаморфозы из физической субстанции в абсолютно отрицательный статус, исключено, если это история о ком-то вроде Пана. Если же, напротив, история нацелена на подлинную сублимацию природного уровня как такового и хочет достичь уровня абсолютной негативности, то она должна начинаться с протагониста, который априори имеет свое истинное происхождение вне природного мира, как («всего лишь») воплощенный Сын Божий, подобно тому, как на все еще мифологическом или воображаемом и, следовательно, «натуралистическом» уровне нимфа Эхо могла превратиться в эхо только потому, что она всегда была эхо. De nihilo nihil fit[252]. В краю души, если вы хотите туда попасть, вы уже должны быть там. Прежде чем отправиться в путешествие, которое приведет вас туда, куда вы хотите попасть, вы должны быть там. Только тому, кто имеет, тому дано будет и приумножится.

Этот парадокс разрешается в то мгновенье, когда мы понимаем, что психологические истории могут лишь описывать движение от «неявного» к «явному». Их конец – это выход на свет того, что уже было заложено в них изначально. Никаких новых событий. Никаких внешних воздействий. Ничего нового не происходит. Смысл образов и историй души заключается в том, чтобы представить и изобразить один-единственный конкретный момент или истину души. А то, что предстает как их повествовательное действие (сюжет), – всего лишь саморазвертывание внутренней логики этого самозамкнутогоXXXVI момента или истины, то есть ее полное раскрытие в своей истине.

Внутри мифа утверждения «Великий Пан умер!» быть не могло. Весть о смерти Великого Пана предполагала, что границы мифа синтаксически уже преодолены. Но, оставаясь семантически историей о Пане, сообщение Плутарха тем не менее не могло показать, что его смерть была его вознесением в сферу абсолютного отрицания, превращением семантики в синтаксис. Это может быть выражено и реализовано только в том случае, если истории о самом Пане полностью трансцендированы (оставлены) в пользу, например, истории о принципиально трансцендентном Христе, его рождении, смерти и вознесении, а значит, с таким смысловым содержанием, которое внутри себя с самого начала выражает сублимацию в синтаксис. Возглас «Великий Пан умер!» противоречит сам себе. Семантически он объявляет о смерти Пана, но синтаксически превозносит его и сохраняет ему жизнь. Физический вес образа Пана, вызванного через субъект предложения, настолько велик, что в предложении его смерть может быть только семантически провозглашена, но не может стать реальной синтаксически. Предикат лишь внешне приклеивается субъекту предложения (Пана), но