Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

2. Хотя Вознесение Христа, а также слова «Бог умер!» являются теологическими мотивами и, казалось бы, относятся к сфере религиозной веры или неверия, я не воспринимал их как таковые и не относился к ним теологически или как к вопросам веры. Душа не имеет никакого отношения к богам, к религиозным идеям, к религиозной вере как таковой. Психологически такие идеи – это «символы», средства, с помощью которых душа говорит о себе, ее бесхитростная самоартикуляция для своих иначе непредставимых вопросов, и они относятся к соответствующим конкретным стадиям исторического развития логической жизни души. Именно в этом духе я работал с ними в данном послесловии.

Примечания

I Ср.: «Иррациональное не должно и не может быть искоренено. Боги не могут и не должны умереть»[253]. Я в долгу перед Грегом Могенсоном за то, что он обратил мое внимание на эту цитату.

II Данный отрывок также указывает на то, что Юнг понимал воплощение как единовременное событие, в ходе которого Бог принимает человеческий облик в начале своей жизни на земле, тогда как то, что происходит в его жизни в качестве человека, рассматривалось как совершенно другая история.

III Другой вопрос, нужен ли вообще ответ Иову. Не является ли книга Иова сама по себе ответом на вопрос, который, по мнению Юнга, она поднимает, а именно на вопрос о справедливости/несправедливости Бога? Представляется, что смысл этой книги в том, чтобы сокрушить наивную (ветхозаветную и ближневосточную) веру в то, что идеи нравственности и справедливости могут быть применимы к Богу и что между человеком и Богом могут существовать договорные отношения, как между равными партнерами или между феодалом и вассалом. Однако тезис Юнга состоит именно в том, что в отличие от Иисуса Христа «Иов… был обыкновенным человеком, и, следовательно, несправедливость, причиненная ему, а вместе с ним – всему человечеству Божьей праведностью, может быть заглажена путем воплощения Бога в эмпирическом человеке. Этот акт искупления производится через Параклета, ибо как человек страдает в Боге, так и Бог должен страдать в человеке. Иначе между ними никогда не будет “примирения”»[254]. Что это за сознание, которое воспринимает человеческие несчастья и страшные страдания как «несправедливость, причиненную ему» (Богом/Судьбой/Жизнью) и которое требует возмещения несправедливости? Имеем ли мы право на хорошее отношение к нам со стороны жизни и на справедливость? Считать так было бы глубоким заблуждением, за которым стоит невинная детская вера и требование идеального мира и доброго и справедливого Бога. «Мы [современные люди] пережили вещи столь неслыханные и потрясающие, что вопрос о том, можно ли еще как-то соединить такое с идеей благого Бога, приобретает жгучую остроту»[255]: детсадовская идея благого Бога! Такому сознанию, разумеется, пришлось с потрясением признать, что существуют «несправедливые» страдания и ужасное зло, но оно все же способно логически или синтаксически защитить свою невиновность, списав причину этих страданий на бессознательность Бога, на его бессознательную тень, так что категория справедливости Бога остается неоспоримой, несмотря на вынужденное признание эмпирического опыта того, что, казалось бы, ей противоречит. В то же время сознание может мечтать о том, что, конечно же, должно произойти полноценное «примирение двух». Настойчивое утверждение Юнга о том, что Евангелие любви должно быть дополнено «Евангелием ужаса»[256], является отражением невинности, которая все еще преобладает в его сознании. Психологически зрелое сознание знает, что мы живем, так сказать, в джунглях, где вопрос типа «Откуда берется зло?» просто не имеет смысла. Но Юнг настаивает на том, чтобы жить в невинности и безграничности Божьего мира.

IV Страх Юнга перед тем, что человеческий облик может быть разрушен воплощением, свидетельствует о том, что он рассматривает воплощение по аналогии с физической моделью уплотнения, например, газа в сосуде, и когда он говорит, что через воплощение Бог стал определенным существом, которое является этим, а не тем, то в глубине его сознания присутствует социальная модель, подобная модели абсолютного правителя, в результате каких-то политических перемен превращающегося в обычного гражданина. Юнг рассматривает Бога и его воплощение в категориях объективной реальности, как если бы он был внутренним, эмпирическим существом, а воплощение – внутренним, эмпирическим процессом. Он не видит, что воплощение – это вовсе не то, что происходит «где-то там» во вселенной и с существом по имени Бог, а перемена в логике души.

V Что касается сомнений, см., например: «…Христос, должно быть, испытывал в этом отношении кое-какие опасения»[257].

VI Jung C. G. The Visions Seminars. Zürich, 1976. Vol. 1. P. 7f.

VII «…Именно догма Троицы в ее нынешнем виде является классическим примером искусственной структуры и интеллектуального продукта…»[258]. Но когда Юнг продолжает: «…Это ни в коем случае не оригинальный христианский опыт…», – мы видим, что он оперирует бинарной оппозицией «оригинального опыта» (который якобы не является интеллектуальным продуктом, а сугубо «естественным») против «искусственных структур». Он не понимает, что даже «оригинальный опыт» – это, разумеется, интеллектуальный продукт и «искусственный», хотя и в более неявной и подсознательной форме. «Бессознательное как чистая природа» – мистификация.

VIII Чтобы быть более точным и исключить впечатление, будто я делаю некое метафизическое заявление, я должен поправить себя и добавить: по методологическим причинам психология должна рассматривать это различие как несуществующее. Психологические утверждения являются психологическими только в том случае, если для них его не существует. Психология – это наука о внутреннем, абсолютно внутреннем, то есть для нее различие между внутренним и внешним снято. Все абсолютно негативно интериоризовано в данный образ или высказывание.

IX Если первоначально словом теологос обозначали буквально «того, кто говорит о богах», и прежде всего поэтов, то теперь теология – это название научного, рационального разворачивания и систематического объяснения христианского самопонимания (христианство – единственная религия, разработавшая теологию в строгом смысле). И в ней нет места для того, что Юнг подразумевает под «дальнейшим развитием мифа». Но поскольку это дальнейшее развитие – забота Юнга, то более подходящим представляется термин теософ, «тот, кто знает о Боге». Однако мы должны четко понимать, что Юнг не претендует на откровенное знание о Боге, как это делают пророки. Подобно теологам, он посвятил себя тщательной интерпретации уже имеющихся религиозных документов и идей. Но он извлек из них совершенно иной «миф», нежели христианское самопонимание, – свой собственный «миф». Он основывается более или менее исключительно на иудейском