Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

не пропитывает его изнутри. И сентенция обретает истинность только тогда, когда мысль о Пане уже оставлена. Великий Пан может быть по-настоящему мертв только тогда, когда его место занимает фигура-преемник – главным героем истории становится совершенно новая, уже не природная фигураXXXVII.

Отталкиваясь от этих размышлений о судьбе и предназначении Пана, мы можем вернуться к ницшевскому «Бог умер!» и к тому, как оно в целом понимается современным сознанием, и отметить, что оно тоже озвучивается и задумывается из позиции наблюдения снизу вверх (вполне современного, не только постмифологического, но теперь уже и постхристианского и постметафизического), равноценного (гораздо более невинному) Пан-сознанию древнего мира.

«Бог умер!.. И мы убили его!» Так ли это? Вовсе нет. Вся идея и переживание потери свидетельствуют о поверхностном восприятии. И мы понимаем также, почему тот, кто произносит эти слова о смерти Бога в произведении Ницше, – безумецXXXVIII. Он безумен не только с точки зрения обычных, простых людей, которые стали совершенно безрелигиозными и с большим удовольствием высмеивают поиски Бога сумасшедшим. Нет, он безумен и с более высокой точки зрения, ибо ищет, освещая себе путь фонарем, то, что не может быть найдено и никогда не будет найдено. Смех простецов вполне оправдан. Поиски Бога – глупость, безумие, недоразумение.

Почему? Безумный человек Ницше сам невольно дает нам подсказку, когда в какой-то момент говорит: «Разве не доносится до нас запах божественного тления [Verwesung]?» Слово «тление» вызывает у нас две ассоциации. Первая – это алхимические понятия разложения и брожения, то есть в нашем случае разложения вещи или образной формы материи. Отсылка к запаху указывает на переход из твердого состояния и, соответственно, видимой или образной формы в газообразную (evaporatio). Но, разумеется, как и в случае с превращением Эхо, эхо было всего лишь физическим, чувственным символом того, что на самом деле подразумевалось (абсолютное отрицание), так и здесь запах – это все еще чувственный символ реально предполагаемого продукта испарения.

Во-вторых, поскольку немецкое Verwesung может, согласно его буквальному и противоречащему словарю значению, также пониматься как процесс превращения в свою сущность (Wesen), «эссенциализацию», мы можем также иметь в виду изменение формы от образного или семантического содержания сознания к логической форме или синтаксической структуре самого сознания, или от объекта к субъекту. «Бог умер!», таким образом, не означает «умер», «закончился» в натуралистическом или позитивно фактологическом смысле. Это – verwest в несловарном смысле этого слова: он вернулся домой в свою Wesen (сущность), в свой истинный дом или истинную форму как «дух и истина», что он был абсолютно негативно интериоризирован в сознание. Не «Мы убили его». Скорее душа, достигнув уровня и гештальта христианского Бога, подвергла эту свою высшую ценность процессу Verwesung и, таким образом, переваривания, интеграции в себя как сознание. Интеграция в сознание – это алхимический процесс, психологический аналог физического переваривания пищи. В обоих случаях это форма катаболизма и, наконец, поглощения. И алхимия, и биологическое пищеварение сначала механически расщепляют неповрежденную форму (вещную форму, образную форму) инородного вещества/пищи на мелкие частицы (измельчение, жевание и т. д.), а затем переходят к химическому разложению, которое в процессе пищеварения расщепляет более крупные молекулы на более мелкие, которые могут быть впитаны в собственный кровоток организма. Психологическая интеграция также в конечном счете впитывает расщепленный объект сознания как другое, как нечто чуждое, в «кровь» души, то есть в текучесть ее собственной логической или синтаксической жизни.

Но безумный человек Ницше застревает, если можно так анахронично выразиться, в Пан-сознании, и именно поэтому Verwesung означает для него лишь буквальный распад, тогда как «эссенциализация», дистилляция, сублимация, интеграция остаются принципиально вне натуралистических рамок его сознания. Он трактует Бога как сущность, позитивность (чем, кстати, Бог/Богиня никогда не были, даже когда он был жив)XXXIX. Относиться к Богу как к фактическому объекту и искать его «там», в том, что к XIX веку уже давно интериоризировалось из объекта сознания в конституцию сознания, самого сознания, ищущего его, и что уже буквально «информирует» его (пронизывает его форму), – безумие. Но это также признак радикального бессознательного. Бессознательность – это незнание сознанием самого себя или, возможно, на более высоком уровне, его заблуждение (иллюзия) относительно самого себя.

Безумец – это, конечно, не конкретный человек, а образ внутренней глубины современного человека в широком смысле, человека XIX и XX столетий, точно так же как обычные люди, которые смеются при виде безумца, представляют не отдельных людей, а поверхностное эго-сознание современного человека, оторванное от его глубины, то, что Хайдеггер называл «Они» (das Man) в противоположность «подлинности».

Я сказал, что мое приписывание Пан-сознания безумцу из текста Ницше было явным анахронизмом. Пан-сознание не было настолько примитивным, чтобы путать божественное с позитивностью, с тем, что можно обнаружить средь бела дня или отыскать с фонарем. Это очевидно уже из интереса Пана к таким логически «отрицательным» нимфам, как Сиринкс и Эхо. Нет, как я уже отмечал выше, сознание безумца основательно современно, постмифологично, постхристиански и постметафизично. Оно находится на принципиально более высоком, более изощренном логическом и психологическом уровне, чем древнегреческое античное или христианское сознание. Однако на этом более высоком уровне (и внутри него) современное сознание регрессирует ниже самого себя и даже намного ниже гораздо более наивных прежних уровней сознанияXL. Только высокоразвитое современное сознание может быть настолько примитивным и редукционистским, чтобы придерживаться позитивистской позиции.

В истории Ницше эта идея выражена в мотиве «зажженного в светлый полдень фонаря». Несмотря на явную отсылку к Диогену, который ходил по Афинам и днем с фонарем искал «человека», или, как утверждается в некоторых менее достоверных источниках, «честного человека», в тексте Ницше этот мотив существует в современном контексте и, в частности, в рамках характерного для современности фундаментального позитивизма. С психологической точки зрения использование фонаря символизирует прежде всего научный подход к предельным тайнам мироздания, применение специальных инструментов, начиная с телескопа Галилея и микроскопа Левенгука и заканчивая такими поразительными устройствами, как Большой адронный коллайдер и т. п. Это «фонари», ибо они призваны усилить возможности невооруженного глаза, которые считают недостаточными.

И фонари эти, как бы по определению, всегда используются «в светлый полдень», потому что они сосредоточены исключительно на мире позитивных фактов, на том, что доступно эмпирическому наблюдению. В этом смысле они ограничивают опыт, систематически сужая его все больше и больше до технико-функционального измерения реальности. Эмпирическое наблюдение никогда не может проникнуть «за впечатления повседневной жизни», «за кулисы», к той «другой картине, которая едва вырисовывается, прикрытая тонкой вуалью фактов»XLI, и которая дает нам душевную картину соответствующего аспекта мира. Несомненно, наукам