Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

«Подходит человек виновный, а потому он и избран родильным местом прогрессирующего воплощения»[242]. Более того, Бог прямо зависит от тварного человека и от его высшего сознания, чтобы осознать Свою, Божью, полную реальность, включая Свою тень. Именно зло, тень придает – таков тезис Юнга – трехмерную конкретность, земной вес и позитивность тому, что иначе было бы лишь абстрактной мыслью, и заставляет Бога спуститься к эмпирическому человеку.

Поскольку идея «Бога» как доброго и любящего Отца для современной души уже давно стала сентиментальным штампом, совершенно неубедительным, пустым и пресным, нетривиальные идеи Юнга о реальности зла и необходимости «Евангелия страха» были призваны вернуть вопросу о Боге психологическую актуальность. А то, что Юнг задействовал психологический ум с целью «перенести антиномию [между добром и злом] внутрь самого Божества»[243], привлекло внимание к этой обширной проблеме и тем самым помогло отвлечь ум от того, что это существо, Бог, в котором должна была быть помещена антиномия, больше не было для него реальным. Если дьявол, или зло, снова стал реальностью, и, если, кроме того, зло должно было быть внутренним по отношению к Богу, потускневшая идея Бога тоже обретала кажущуюся реальность.

Только интегрировав зло как субстанцию (или как его персонифицированную и мифологизированную форму, дьявола) в саму природу Бога в качестве одного из неотъемлемых аспектов последнего, можно было психологически реанимировать идею Бога и вновь придать ей кажущуюся реальность, идею Бога, которая ко времени Юнга стала лишь воздушной реминисценцией того, во что верили в прежние эпохи.

Бог воспринимался Юнгом прежде всего не как истина и не как знание, прозрение, откровение, а как сила: как «воля»[244], «великое противостояние»[245], нечто, характеризующееся «большой долей нуминозности»[246], нечто, «что ставит нас в противоречие с самими собой»[247]. Как то, что переступает через нашу собственную человеческую волю, оно, очевидно, само по себе уже является «противником»! Прототипическое построение этой концепции Бога, по-видимому, произошло на двенадцатом году жизни Юнга, когда ему, совсем еще мальчишке, пришла мысль о том, что прекрасный Базельский собор будет разбит огромным экскрементом, сброшенным Богом, и он отреагировал вопросами: «Но кому-то это нужно? Кто-то хочет принудить меня думать о том, чего я не знаю и не хочу знать. Я подчинен какой-то страшной Воле… Я этого не делал и не хотел, это пришло, как дурной сон… То, что случилось, не в моей власти»[248]. Можно продемонстрироватьXXVII, что, по крайней мере в этом случае, вся идея «ужасающей Воли», вынуждающей его думать о том, о чем он не хочет, является порождением Юнга-отрока. Эта непреодолимая сила ни в коем случае не была спонтанным переживанием, «феноменом» (чем-то, что проявилось само собой). Скорее, Бог – в качестве такой «противоположной Воли» – был лишь проекцией и ипостасью его сопротивления, его отказа (то есть его собственной противоположной Воли) думать самостоятельно, исходя из потребностей своего внутреннего созревания и в стремлении перестать заблуждаться, представляя себя до сих пор в милом сердцу детском раю, в детской невинности. Но если «Бог как ужасная противоборствующая Воля» был в это раннее время результатом собственных ухищрений Юнга, то вполне вероятно, что эти ухищрения были также логическим истоком его зрелых идей о БогеXXVIII. И тогда мы сразу же видим, почему интеграция зла в природу Бога была для него необходимой. Реальность этого Бога, рожденного в результате мощного сопротивления самого Юнга, зависела от характера «противника»XXIX.

Через свое «воплощение», говорил Юнг, этот Бог окажется в «слишком опасной близости от [человеческого] эго». Последовавшая за этим опасность была инфляцией (когда эмпирический человек отождествлял себя с Богом). Юнг смог структурно, логически избежать опасности инфляции, лишь прибегнув к диссоциации. Он должен был разделить идентичность Я на эго и самость. Вопреки фактическому значению слова «Самость», которое как рефлексивное местоимение отсылает к субъекту (Я), Самость должна была стать полноправным другим по отношению к эго, не-Я. Точно так же сознание должно было быть искусственно разделено на две части – само сознание и его «другое», «бессознательное». Хотя для Юнга Бог воплотился в эмпирическом, тварном, виновном человеке, он воплотился в нем не как сознательная личность, а только в его бессознательном в качестве символа Самости. Отложив воплощенного Бога в бессознательное, Юнг, разумеется, вынужден был жить с фундаментальной диссоциацией, но взамен получил преимущество: ему не пришлось выдвигать никаких собственных метафизических претензий или выступать в качестве религиозного учителя. Все, что он делал, так он по крайней мере думал, – это невинно описывал факты, свои эмпирические наблюдения за Самостью или образами Бога в бессознательном, «Христом внутри». Он был всего лишь ученым, излагающим свою теорию, основанную на фактах.

Диссоциация – это знак того, что юнговский проект индивидуации как воплощения Бога в эмпирическом человеке не работает. Как содержание «бессознательного», Самость, или воплощенный Бог, так же «только идеален» и так же недосягаем для эго, как церковный Бог был для традиционного верующего до интеграции в его образ дьявола. Воплощение не может быть единым в эмпирическом человеке, если только оно действительно не произойдет с его Я, что, однако, произойти не должно, поскольку это было бы равносильно инфляции и психозу. Диссоциация отменяет «эмпирико-фактический» аспект воплощения в юнговском понимании. И именно так проявляется логическая негативность души, когда она становится позитивизированной (бессознательное, Самость как не-Я).

Мы увидели, что юнговские идеи о зле – это не только и, возможно, не столько теоретические идеи или прозрения. Не менее важна и психологическая функция, которую они выполняют для психологии Юнга и для него лично. Все размышления Юнга о Боге, воплощении, Троице носили характер утопической программы. Все было подвешено в воздухе. Идеи зла и тени имели опору в конкретном личном опыте каждого человека. Как таковые, они имели психологическую функцию (психическую, для нашего человеческого чувства) обосновывать утопические взгляды Юнга в эмпирической реальности. Это было глубочайшим желанием Юнга: придать реальность тому, что он (бессознательно) считал утопией или просто идеологией, собственной контрафактической программой (спасение Бога в современности) вопреки тому, что он понимал на самом делеXXX.

Отсюда понятна та одержимость, с которой Юнг боролся против идеи privatio boni. Очень интересно наблюдать, как Юнг всеми силами пытается рационалистически аргументировать и опровергать эту идею, как если бы она была не психологической, а интеллектуальной выдумкой. Ему нужно было показать, что это ошибочная идея. Но это непсихологично – так же непсихологично, как и настаивать на том, что, например, «девственное рождение» – это неправильная идея. Правильное и неправильное –