Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

удается проникнуть далеко за то, что для обыденного понимания было бы впечатлениями повседневной жизни, именно потому, что они оснащают естественный глаз чрезвычайно мощными техническими «средствами видения». Но с психологической точки зрения они не столько проникают за впечатления глаза, сколько чрезвычайно расширяют диапазон, масштаб и детализацию «тонкой завесы фактов». Самые раздутые крупные планы завесы не покажут «ту, иную картину», не увлекут нас в глубину и к истине. Отсюда, возвращаясь к безумцу, можно сказать, что его фонарь принципиально фиксирует его перед завесой. И когда Гегель в другом контексте говорит, что «за так называемой завесой, которая должна скрывать “внутреннее”, нечего видеть, если мы сами не зайдем за нее»XLII, мы понимаем в нашем контексте, что если нас интересует глубина и истина, то мы должны отбросить все «фонари». Если мы хотим заниматься психологией, мы должны отказаться от эмпирического наблюдения (зрительных впечатлений, и все более изощренного «вооружения глаз», сегодня, например, в нейрофизиологии с помощью магнитно-резонансной томографии) и начать со спекулятивного мышления. Коррелятом эмпирического наблюдения является позитивность фактов.

Однако, помимо науки, «фонарь» способен обозначать и то, что на первый взгляд может показаться совершенно противоположным, а именно то, что кажется именно приближением к нашему собственному уходу за завесу или занавес, о котором говорил Гегель. Но это иллюзорная видимость. Я имею в виду психологическую интроспекцию. Последняя – такой же «фонарь», технический «аппарат», как и научные приборы, пусть и в более переносном смысле. Это метод, и он также вооружает невооруженный глаз, то есть естественный опыт, новым средством видения. Интроспекция тоже осуществляется «в светлый полдень», выискивая факты внутренней жизни, «бессознательного»XLIII. Ставшие доступными факты внутренней жизни также лишь расширяют рамки «впечатлений повседневности» и «тонкой завесы фактов». Психология же начинается только там, где мы эту завесу приоткрываем.

Кроме того, если уж отходить от текста Ницше, то обнаружим принципиально регрессивный и примитивный статус принципиально высшего сознания в экзистенциальном состоянии современных людей (и самого Ницше), страдающих от «смерти Бога», от нигилизма, от потери смысла. Это экзистенциальное страдание сильно отличается от использования «фонарей в полдень», будь то наука или психологическая интроспекция. Но это экзистенциально-эмоциональный эквивалент теоретического поиска с фонарем. Его регрессивность проявляется в том, что при абстрактном, формалистическом рассмотрении он сильно отстает от позиции, достигнутой с Вознесением Христа, до Плутархова провозвестия «Великий Пан умер!». Но мы уже знаем, что это не возврат к тому, что я назвал Пан-сознанием. Оно одновременно и гораздо более передовое, чем последнее, определенно современное, и в то же время гораздо более примитивное.

На излете Античности опыт смерти Пана был первой засечкой постполитеистического, постимагинального мышления, которое представляет собой уровень сознания, выразившийся в опыте Вознесения Христа. Имплицитно смерть Великого Пана означала вознесение, фундаментальную сублимацию натуралистической и имагинальной точек зрения. Она означала достижение разумом идеи абсолютного отрицания. А все то, что смерть Великого Пана имплицитно предвещала, но что она до сих пор не могла выразить или могла выразить только в негативном ключе, стало явным в христианской идее Вознесения Христа.

Логически и психологически в образе, когда апостолы видят, как Христос поднимается и медленно исчезает из виду в бесконечной небесной дали, происходит фундаментальное дистанцирование. Это дистанцирование, или différanceXLIV, между здешним миром и бесконечностью, однако не в качестве резкого противопоставления и жесткого сопоставления конечного и бесконечного, разделенных непреодолимой пропастью, а в качестве непрерывного, плавного перехода. В этом образе и посредством него динамика этого дистанцирования эмоционально вписалась в душу человека в ходе истории через глубоко прочувствованное переживание исчезновения Христа. Спустя столетия, в эпоху Возрождения, динамика этого исчезновения в бесконечности, которая вначале была лишь внешним образом Вознесения, полностью интериоризировалась в душу. Это становится видимым и находит свое объективное отображение в изобретении центральной перспективы в живописи с исчезающими линиями и точками и, немного позже, в появлении исчисления бесконечно малых величин. В обоих случаях то, что когда-то имело место, например Вознесение Христа как некое единичное видение или представление объекта или содержания, теперь превратилось в общий принцип, способ видения и метод мышления. Вознесение вернулось на круги своя.

Среди множества стержневых мотивов или символов истории Христа Вознесение имеет функцию открытия в единстве человеческого мирового опыта радикального различия между этим миром и «миром иным» в смысле описанного непрерывного перехода, установления этого различия через постепенное «исчезновение» мира в этом абсолютно отрицательном режиме, в его собственной внутренней глубине и бесконечностиXLV. Эта тяга к бесконечности – один из нескольких важнейших, существенных аспектов христианского бытия-в-мире и метафизики. Здесь возникла совершенно новая сфера потусторонней трансцендентности и бесконечности.

Трансцендентность до Нового времени была пристанищем и измерением души на христианском Западе на протяжении почти восемнадцати веков.

И когда на излете эпохи метафизики, на излете эпохи христианства, то есть, грубо говоря, на рубеже XVIII–XIX столетий, переживание смерти Бога дало о себе знать, это отнюдь не было повторением психологической проблемы и опыта поздней Античности. Смерть Бога вовсе не могла найти свое разрешение и воплощение в идее или образе Вознесения, как это сделал «Великий Пан умер!». Смерть Бога не нуждалась в переходе в измерение трансцендентности. К тому времени, когда смерть Бога была пережита, это измерение трансцендентности стало уже, если можно так небрежно выразиться, заезженной пластинкой. Ведь христианская душа уже сотни лет жила в логическом статусе трансцендентности. Нет, «Бог умер!» – это именно первая засечка совершенно нового статуса, выходящего за рамки «Вознесения Христа» и инициированной им трансцендентности. Это так, потому что переживание смерти Бога раз и навсегда имеет за собой психологию Вознесения Христа (и, конечно, вместе с ней весь ответ христианства на предшествующую психологию языческой Античности). Но, с другой стороны, идея смерти или утраты Бога все еще остается первой непосредственностью, лишь неявной и лишь негативной формой того, что на самом деле подразумевается. Что же это такое, что на самом деле подразумевается и фактически, пусть даже в отрицательном смысле, возвещается словами «Бог умер»?

Как уже отмечалось, Вознесение все еще было чувственно воображаемым, то есть: 1) рассматривалось как внешнее событие, нечто происходящее с Другим (Христом); 2) описывалось в чувственных категориях как перемещение в пространстве к небу. Поэтому, хотя это уже было событием, когда душа достигла представления о своей родине (абсолютной негативности), оно все еще было не более чем живописным воображением этого и, следовательно, его лишь неявной истиной. Как движение в трансцендентность она есть лишь воображаемая, каким-то образом конкретизированная и обоснованная форма абсолютного отрицания, ее первая засечка, абсолютное отрицание еще в форме инаковости, как некое «я». С приходом