Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

категории для психологии ложные. Сам Юнг однажды предупреждал об искусственном разделении мудрости на истинную и ложную, о том, что человек придерживается «спасительного заблуждения, согласно которому одна мудрость хороша, а другая плоха»[249]. «Как психологи мы занимаемся не вопросом истины, а живыми силами, живыми мнениями, которые определяют поведение человека. Верны ли эти мнения или нет – это уже другой вопрос»[250]. Когда он высказывал эти мысли, он говорил как психолог. Но когда речь заходит о зле и Боге, Юнг психологом быть перестает, даже если его интеллектуальный аргумент против privatio boni заключается в том, что она психологически ложна, вредна для психики. Privatio boni может быть метафизическим утверждением, но не является ли оно как таковое также «душевным фактом, который не может быть оспорен и не нуждается в доказательствах»[251]? Это прежде всего психологический феномен, душевная истина многих веков истории души на Западе. Спорить за или против феномена абсолютно бессмысленно. Но именно потому, что это прежде всего феномен и лишь во вторую очередь – рациональное философское обоснование этого феномена, Юнг так страстно и навязчиво атаковал его и доказывал его ошибочность, как если бы это была всего лишь интеллектуальная теория. Ему нужна была обожествленная «противостоящая воля», иначе его сопротивление собственному прозрению истинности современности потеряло бы кажущуюся оправданность. Его программа, в конце концов, была контрафактической.

Но то, что зло – это privatio boni, вполне логично в рамках логики Любви. Для этой логики зло – не субстанция, не тело, не конкретные желания, влечения или страсти. Оно не является чем-то онтическим, природной «сущностью», как «тень». Природа не является ни добром, ни злом. Нет, зло – это нечто логическое и, как таковое, отрицательное: человек не отрицает свои естественные импульсы и натуралистические образные перспективы, не ставит себя под сверхчувственные этические законы, не смиряется до конца и не (логически) прогибается под зло в мире. Это отказ вновь и вновь преодолевать свой «первородный грех»XXXI, поднимаясь в сферу логоса.

Послесловие 2013 года: смерть Бога и вознесение Христа

В главке под номером 125 своей «Веселой науки» Ницше устами безумца объявил: «Бог умер!» Это высказывание перекликается с другим, о котором в эпоху поздней Античности сообщает Плутарх: «Великий Пан умер!»XXXII На мой взгляд, стоит вернуться к греческому Пану и осмыслить проблему «смерти Бога» в свете психологического взгляда на его судьбу (в отличие от взгляда с точки зрения истории религии, истории идей или филологии). В своем очерке «Бегство в бессознательное» (шестая глава моей одноименной книгиXXXIII) я разбирал один существенный аспект бога Пана, а именно тот, который лучше всего проявляется в его отношениях с нимфой Эхо.

Там я описал характер и судьбу Пана с разбивкой на три этапа.

1. Козлоногий Пан преследует нимфу Эхо, стремясь изнасиловать ее, но она убегает от него в абсолютном смысле, буквально превращаясь в эхо, то есть полностью покидая измерение, к которому принадлежит Пан и его похоть, измерение тела, физических желаний и буквального поведения, и переходя в измерение совершенно иное, абсолютно недоступное сознанию Пана, испарившееся (говоря алхимическим языком) измерение гулкого звука, то есть а) вибрации воздуха, а не чего-то похожего на субстанцию, б) «простого» отражения. С психологической точки зрения это образное, или символическое, изображение измерения абсолютного отрицания, абсолютной негативности. Став эхом, Эхо не просто сбежала. Скорее она вернулась домой, вошла в свою подлинную (уже не «естественную», то есть телесную) природу.

2. Тот факт, что Пана, несмотря на его грубый натурализм, или «позитивизм», в первую очередь привлекла Эхо, нимфа, чья внутренняя природа была бессущностной, «парообразной», означает, однако, что с самого начала призвание самого Пана было направлено в измерение абсолютной негативности. Если, согласно первому этапу, именно Пан инициировал ход событий и заставил Эхо совершить метаморфозу (что было бы персоналистическим прочтением мифа), то с точки зрения второго этапа мы видим, что, напротив, именно Эхо была инициатором всего произошедшего. Выражаясь психологически, Душа создала себя как Эхо, а потом предстала перед самой собой в виде абсолютно физического Пана, соблазнила Пана (себя в своем первоначальном статусе Пан-сознания), который захотел последовать за Эхо – не для того, чтобы сексуально слиться с ней во плоти, а для того, чтобы заставить его последовать за ней в ее измерение. Однако, как я и предполагал, любовь Пана была недостаточно сильна, чтобы дать ему крылья. Мы теперь понимаем, что в этой истории показано не бегство Эхо от Пана, а скорее отказ Пана от Эхо. Сознание Пана психологически бессильно. Им движет стремление к такому типу реальности, которого по структурным причинам он не в состоянии достичь или постичь.

3. Пребывая на первых двух уровнях, мы оставались в рамках мифа о Пане (одного конкретного мифа о нем). Теперь, переходя к заявлению Плутарха «Великий Пан умер!», мы покинули эту мифическую сказку и, более того, вместе с ней всю сферу, или уровень, собственно мифа. Мы уже вступили в область умозрительной мысли и «литературного производства», к которой принадлежит и текст Ницше. И как будут (справедливо) настаивать историки религии, Пан из рассказа Плутарха не просто идентичен тому, кто в мифологии преследовал Эхо. В конце концов, поскольку имя «Пан» было омонимично корню пан, означающему «все», он превратился во Всебога греческой умозрительной мысли, так что призыв, о котором сообщает Плутарх, мог быть истолкован в поздней Античности и христианскими Отцами Церкви, а также в более поздние времена как объявление о смерти богов природы как таковых, греческого политеистического пантеона. Однако то, что у Плутарха и согласно только что приведенной интерпретации все еще предстает в образном стиле как количественное утверждение (все боги природы, пантеон) и утверждение о существенных существах и частностях (все боги природы), психологически скорее должно быть понято как попытка утверждения о целой ступени, или логическом уровне, природы (природном мире) как месте проявления (или «среды» для символического выражения) сущностной жизни души. Иными словами, мы сами в своем представлении о призыве, о котором сообщает Плутарх, должны совершить переход от Эха (субстанции, личности) к эху (логической форме).

Психологически это не просто случайная омонимия, благодаря которой идея Всебога привязалась к мифологическому Пану. Несмотря на реальное различие между Великим Паном и Паном Эхо, я утверждаю, что слова Плутарха относятся и к последнему. Дело в том, что развязка катастрофы мифологического Пана, проблема его принципиальной неспособности достичь того измерения, к которому он невольно стремился, не могла произойти внутри мифа, на уровне природы души. Она могла