Писатель из 8 "В" - Михаил Востриков

— Уже готовы бумаги, только цифры вписать. Миллион, говорите? — осторожный Братчиков похлопал по своему пухлому портфелю. — За издательством дело не станет, инициируем процесс!

— Ну а я всё беру под личный контроль, — резюмировал Аверьянов. — Доклады ежедневно, вплоть до февраля. На помощь обкома при любых затыках можете рассчитывать смело.

Он сделал паузу:

— Ещё один вопрос, но всё к тому же. Ко мне вчера обратились коллеги из нескольких областей, коих пока было числом пять. Просят в порядке коллегиальной взаимопомощи отгрузить в местные розничные сети хотя бы по двадцать-тридцать тысяч январских и последующих номеров журнала. Или передать им гранки, они тогда сами отпечатывают журнал в своих типографиях. Будем помогать?

— Ишь гулевые! — взвился Никульковский. — Мы, значит, эти гранки сделали, автору, значит, гонорар выплатили из своих, а им, значит, отгрузи ни за понюх табаку⁈ Так получается? Несправедливо это, Геннадий Иванович!

— Я думаю, что вопрос компенсации наших затрат и дополнительного гонорара автору обсудить с коллегами можно и нужно, у нас пока не коммунизм, — улыбнулся Аверьянов. — Но в целом, моё мнение — надо давать, они же свои, советские.

— Ну тогда, вроде и можно… — протянул главред. — Но сначала договориться о сумме! И чтобы весь дополнительный тираж в плюс к нашему пошёл! Страсть, как хочется московские журналы умыть! Ну кроме «Юности», конечно.

— Договоримся, я уверен, — закончил прения Аверьянов.

Новосибирская магия

Неожиданная встреча

— Эй-й милай, погодь маненько! — услышал Антон, когда после уроков вышел из школы на улицу, чтобы идти домой. — Сидай в шарабан, поедем, пышек откушаем и погутарим зараз!

У ворот школы стояла припаркованная белая ВАЗ-2101, в народе именуемая «копейкой», из-за руля которой Антону помахал рукой незнакомый мужчина — средних лет, коренастый, рыжеватый, с широким «крестьянским» лицом и маленькими на нём глазками — одновременно умными и хитрыми.

«Светлый иншой! — сразу определил Антон. — Очень сильный. Первый уровень по градации Доглядов, специализация — призывающий. Нашли-таки меня! Молодцы, быстро сработали».

И Антон сел в машину. Убегать уже было бесполезно, а драться пока не за что.

В машине они молчали и через пять минут, действительно, подъехали к знаменитой «Пышечной» на улице Станиславского, 11. Это заведение в городе очень популярно. Оно открылось в 1961 году и в нём давали и будут давать всегда, в том числе и на вынос, фантастически вкусные: пышки по особому «сибирскому» рецепту — мягкие, с хрустящей корочкой; беляши; чебуреки; пельмени и булочки. Попить — чай с лимоном и томатный сок, м-м-м.

Время обеденное, но почему-то в уютном помещении «Пышечной», кроме них двоих, не было ни одного посетителя, а люди с улицы, уже было протянувшие руку к дверной ручке, вдруг, передумывали заходить и шли дальше.

«Ясно, — подумал Антон. — Выставлена сплошная магическая завеса, и судя по её энергетической плотности, на час-полтора её хватит. Силён мужик!»

Они сели за стол и заказали по две пышки и чай. Потом ещё по две. Ну какие разговоры на голодный желудок, когда вокруг такие запахи… Вдогонку мужчина заказал ещё одну пышку. При этом он на секунду машинально коснулся пальцами стола и по столешнице пробежала ощутимая дрожь.

— Зовут-то тебя как, милай? — с удовольствием умяв свои пышки, обратился мужчина к Антону. — По ауре, вроде, не наш ты, не иншой, не из Доглядов.

— Антон меня сейчас зовут, прозвище Кобра! Так и есть, я сам по себе, из параллельного — магическое средневековье.

— Бывает… Ты эта… Антон Кобра, вопросец к тебе есть у общества. Пока в виде вопрошания. Ты за каким лешим те развалюхи сдул, людей напужал? Да и ещё и не таясь, показушно…

Мужчина внимательно посмотрел на Антона, пытаясь сделать слепок с его сознания, но не смог, не хватило силы преодолеть блок:

— Я ведь не из пустого любознания выясняю. А потому что, за старшего в городе, за порядком слежу — Владимир Иванович Ковальчук меня зовут, глава Новосибирского Догляда, прошу любить и жаловать.

Он продолжил:

— У нас тут всегда тихо было, а тут бах-шарах, шухер до неба! А ты даже ауру свою не сокрыл, след твой от стройки до школы полдня простирался. Да яркий такой, никогда не видел. Что и кому ты заявлял, а? И теперь фараоны с Коммунистической эту кучу строительного мусора по гвоздику прозревают, следы взрывчатки ищут. А их опера взрывника ищут, ничего? Они ведь не угомонятся, пока до истины не дознаются. А тебе на кой это? Чтобы что⁈

Антон прикусил губу. Действительно, глупо вышло, поторопился, не подумал о последствиях. Ещё и засветился, сам к себе местный Догляд привёл, чего не хотел категорически, набегался за ними в Москве, устал.

Ты, эта… Антон Кобра, давай-ка мне всё поведаешь, а я внемлю тебе. Для надлежащего, получается, сношения мыслей! А то что-то я тебя прежде в Новосибирске не видал… В Ново-Николаевске тоже.

И Антон рассказал Ковальчуку всё. Скрывать было бесполезно и опасно. Ну почти всё. Что он не иншой, а маг-рептилоид «вне категорий» из параллельного мира магического средневековья — наполовину змея, потому и аура у него такая яркая. Что прибыл он к себе домой, в собственное тело, из Москвы. При переносе психоматрицы потерял магические способности, которые потом восстановились и он таким образом их испытывал — снес бараки «воздушным кулаком». Что теперь он уже не хочет никаких приключений, а хочет жить в Новосибирске, тихо и спокойно, и со временем стать известным советским писателем-фантастом.

— А-а-а, так это ты тот самый Антон Архипов, который про магов роман написал и с которым щас все носятся⁈ Жизнеописание твоё, получается, мемуар? Прочитал я его начало в «Новосибирских Огнях», сильная вещь. Наконец-то хоть кто-то про нас правду написал! Тебе сейчас скоко сущих лет?

— Шестьдесят пять!

— Молодой ещё… Ладноть, если хош здесь жить, живи, но обыкновения наши должон соблюдать, у нас тут не Москва, никакой беспорядицы нет.

И он тоже рассказал Антону…

Его настоящее имя Вольдемар Ковальчик. По рождению он поляк, из крестьян. Будучи латентным магом, за поддержку польского восстания в 1864 году он был сослан в Акатуйскую тюрьму при Нерчинской каторге, откуда с помощью местных крестьян бежал, лишь немного не дождавшись амнистии 1868 года. Шёл тайгой, избегая больших городов, жил подаянием.

Переплыл Байкал в