Холодная вечность - Ирина Малаховская-Пен

свою жену. Бывшую. Сегодня он уже был готов забыть о прошлом опыте начисто. Рядом с Надей никаких других женщин не существовало. Соболев попытался испугаться, но откусил от оладушка, макнув его в сметану, глотнул кофе, и раздумал бояться. Зачем отказываться от того, что так прекрасно со всех сторон. Совершенно, можно сказать. «А если она забеременеет? Ты же так и не заехал в аптеку» – ехидно спросил гаденький голос в голове у Соболева. Ну, забеременеет? Велика важность. Увезет её в Москву, женится. Ему почти сорок. Чего еще ждать? Кого ты повезешь в Москву, Соболев, она даже не говорит тебе сколько ей лет? Ну, не говорит, и ладно. В женщине должна быть загадка.

У Сони в доме Марк сидел на кухне, пил крепкий чай с травами, давил в себе желание закурить, и собирался навестить бывшую. Проведать, так сказать. Раз в месяц он отбывал эту повинность уже тридцать пять лет. Но раньше к ней заходил ещё и Петька. Теперь Петька уехал, засранец. И переложил мать полностью на его, Марка, плечи. Иногда ему хотелось ночью взять ружьё, пойти к Тамаре и вышибить ей мозги одним выстрелом. Закопать в лесу и забыть, как страшный сон. Гадость эту. Тварь. Сущность, которая когда-то была его супругой. Спала с ним в одной постели. Родила ему двоих детей. А потом дети предали его. Виновата во всём Людка. Тамара умерла, когда их любимая доченька, долгожданная, выстраданная, выросла и решила, что может сама принимать решения. Бросила их, а материнское сердце и не выдержало. Тамару свалила горячка, она умерла. А Марк-то думал, оклемалась. Своей вины он не чувствовал. Даже мысли не допускал, что заболела жена не потому, что дочь уехала, чтобы выйти замуж. А потому, что Марк не позволил им даже обняться на прощание. Словом перемолвиться не дал. Выставил дочь за порог, проклял, а жену не выпустил проводить. И сегодня Марк считал, что сделал всё правильно. Виновата дура Людка. Предала их, опозорила семью, погубила мать. А он теперь должен соблюдать приличия. Заботиться. Поддерживать. Кого? Труп? Ходячий неразлагающийся труп? Марк вцепился в кружку и застонал. Как могли они все бросить его? Ладно Людка, Ладно Тимка, Захар. Но Петька-то хорош! Оставил его с мертвой матерью, и уехал, подлец. Так ещё и поселил неизвестно кого у себя в доме. Ходит тут, вынюхивает что-то. Знал бы Марк, что Соболев нацелился сегодня вынюхивать в его доме, – остался бы, наплевав на все обязательства. Уж встретил бы дорогого гостя честь по чести.

– Ну, что ты маешься, Маркуша. –проворковала беззаботная счастливая Соня, крутясь перед зеркалом. – Давно бы уж сходил. Делов-то. Спроси, всё ли в порядке, не надо ли чего. И всё. Свободен на месяц, лапа моя.

– Не называй ты меня лапой, сколько раз говорить!

– Ой. Да брось. Ну, хочешь я с тобой схожу?

– Соня. Думай, что говоришь.

– Милый, да какая ей разница? Она же неживая.

– Слушай, – начал закипать Марк, – ты можешь заткнуться? Мне и так тошно, понимаешь? Каждый раз я иду туда, как на голгофу. Как на казнь. Иду и еле ноги переставляю.

– Зато обратно бегом побежишь, Марк.

– Тьфу, дура!

Марк выскочил, хлопнув дверью. Со стены упал венок, отгоняющий нечисть. Соня, ворча, приладила его на место. Хоть на клей приклеивай, вечно Марик психует. Нет, ну а что ей, рыдать что ли? Конечно, смешно. Бывшая мёртвая жена. Хохма, да и только. Соня уловила чутким ухом шаги во дворе. Марк забыл что-то? Нет. Шаги чужие. Ей вдруг стало не по себе. Она скорее рванула к двери, чтобы чужой не успел зайти в дом. На улице безопаснее. Хотя, тут все свои. Но третий глаз никогда не подводил Соню. Человек во дворе был НЕ СВОЙ. Он распахнула дверь в ту секунду, когда Соболев хотел постучать.

Костя чуть не наскочил на Марка. От страха он молнией залетел за угол забора. Но Марк пробежал мимо, не поворачивая головы и матерясь себе под нос. Видимо, был чем-то расстроен. Соболев перекрестился, как умел, и пошел к дому, оглядываясь. Только собрался постучать, а дверь распахнулась. Сразу понятно, тут живет ведьма. И это не сказка.

– Здравствуйте. Вы Соня?

– Соня.

– Как вы прекрасно выглядите! Мне говорили, что вы взрослая девушка. Но этого быть не может! Вы школу-то закончили?

– Умно. Нет у нас никакой школы.

– Как нет?! – изумился Соболев.

– Была когда-то. Частная. – Соня недобро усмехнулась. – Кто ты? Чего надо?

– О, вы сама любезность. Меня зовут Константин. Можно я всё-таки зайду?

Но женщина стояла в дверях намертво. Соболев понял, что она не собирается его впускать. Никакая лесть тут ему не поможет. Он вздохнул.

– Может быть вы что-то накинете, и выйдете ко мне тогда?

– Жди. – коротко бросила ведьма. Её не было секунду, вышла Соня в красивом пуховике и расписных уггах. Как они умудряются тут одеваться по моде? Загадка.

– Сонечка, дорогая, простите, если я не вовремя… или помешал. Видите ли, я писатель. Собираю образы. Книгу пишу. Вот вы, например, очень колоритный образ…

– Послушай, как там тебя?..

– Константин.

– Так вот, Костя. Ты знаешь, чем такие, как я отличаются от таких, как ты?

– Каких – таких?

– Обычных. Наивных. Примитивных.

– Ну, вы, по-моему,..

– Не знаешь, значит. – резюмировала Соня. – Ты можешь рассказывать свои байки любому в этой деревне. Мне – не надо. Во-первых, ты кто угодно, только не писатель. Физик, химик, изобретатель, ученый, врач, но не писатель. Это две разные ауры. И у тебя от писателя нет ни грамма. Ты «здравствуйте» и то не напишешь. А во-вторых, я спрашиваю последний раз: что тебе надо?

– Ладно. Я понял. Ты умная у нас, значит.

– Да уж поумнее тебя буду. И живу на земле подольше. Выкладывай, что хочешь, и проваливай. Пока муж не пришёл.

– А у тебя есть муж? – с издёвкой спросил Соболев.

– А хочешь, я тебя в жабу превращу? – прищурилась Соня.

– Заманчиво, – кивнул Костя, – но думаю, такое тебе не по силам. В общем, так. Я всё знаю. Про вашу проклятую деревню.

– Знаешь? Молодец. От меня что хочешь?

– И тебе неинтересно, откуда я знаю?

– Мне – нет. Марк придет, я ему скажу. Может он заинтересуется.

– Соня… сделай обратное заклятие.

– Прости?

– Обратное. Тому, которое ты наложила на землю в сорок втором году.

Ведьма засмеялась. Озорно. Молодо. Громко. В тишине деревни её смех звучал, как звон монет, рассыпанных по плиткам мостовой. Казалось, сейчас все сбегутся на этот звонкий смех. А она всё смеялась, и смеялась. Соболеву