Голубиная книга: истоки и смысл - Василий Николаевич Мочульский

народиое произведение и таким образом одно неизвестное объясняет в даином случае другим неизвестным. Допуская и со своей стороны возможность влияния подвешенных цибориев на выработку вообще представления «гробницы на воздусях», я должен обратить внимание на то обстоятельство, что в данном случае гробница с ризами Христа приурочивается к определенной церкви, тогда как циборий с дарами, будет ли подвешен или нет, есть необходимая принадлежность каждой церкви. Что касается народного образа Сионской церкви с тремя стоящими в ней гробами, то вряд ли народ мог руководиться в данном случае теми остроумными соображениями, теми тонкими сближениями, какие представляет А.Н. Веселовский. Образ гробницы Иисуса Христа он обясняет из символики престола – алтаря сионских преданий – трапезой Тайной вечери, на которой впервые были принесены в жертву тело и кровь Христовы; в то же время это – гробница Христа[167]. Если алтарь-трапезу сионских преданий вполне может объяснить нам алатырь древнерусского поверья, то тот же сионский алтарь-трапеза, как символ гроба Господня, совершенно стушевывается пред действительным гробом Христа, который находился неподалеку от Сиона, на Голгофе. Гораздо проще этот чисто народный образ Сионской церкви с тремя гробами объяснить желанием народа не разлучать гроба Божией Матери, умершей, по преданию, на Сионе, с гробом ее Божественного Сына.

Если угодно непременно искать более реальных указаний на гробницу Христа в сионских преданиях, то их скорее можно видеть в другой церкви на Сионе, с камнем от пещеры гроба Господня, служившим вместо престола, на которую указывают Одорик и Игнатий[168] и которая могла таким образом послужить как бы мостом – для перехода и смеси преданий Святогробских с преданиями Сионской церкви.

Итак, по моему мнению, в «соборной церкви» стиха должно разуметь церковь Воскресения Христа. Этому же вполне отвечает и представление о пупе земли, который, по древнейшим и по более распространенным средневековым преданиям, полагали именно на Голгофе, в храме Воскресения Христова; тогда как Сион в значении средоточия земли полагают позже, и притом весьма редко (Dante. Purg. IV. v. 67 Sqq. сл. Inf. XXXIV. v. 112 Sqq.).

Относительно церкви Софии Премудрости Божией должно заметить, что на нее указывает лишь «Иерусалимская беседа», говоря: «А церковь церквам мать соборная София премудрости Божия, да в той же церкви стоит гроб Господен» (Пам. стар. р. лит. II, 308). Но ранее (ib., 307): в Иерусалиме «будет соборная и апостольская церковь Софии Премудрости Божия о седмидесяти верхах, сиречь Святая Святых». Об этой церкви не упоминает ни один из известных мне списков стиха. Между тем Галахов в последнем издании своей истории словесности, касаясь стиха о Голубиной книге, говорит, что в старой редакции стиха церковь – церквам мать – соборная церковь Св. Софии в Константинополе, по образцу которой строились соборные церкви Премудрости Божией по многим городам русским; в позднейших редакциях ее заменяет Собор-церква в Иерусалиме, где находится гробница Господня[169]. Не отрицая того, что стих мог действительно упоминать о церкви Св. Софии, так как такое упоминание мы находим и в «Беседе трех святителей»[170], я признаю, однако ж, при условии существования факта, совершенно обратное в данном случае отношение, т. е. что церковь Св. Софии с гробом Господним заменила Собор-церкву в Иерусалиме, и в этой замене вижу позднейшие приурочения стиха к местным интересам русским, вызванным в последнем случае местным почитанием церкви Св. Софии в Новгороде. Мнение это подтверждается, во-первых, и другими приурочениями стиха к русским понятиям и интересам, каковое вообще замечается в некоторых списках стиха и каковое увидим ниже при дальнейшем рассмотрении стиха; а во-вторых, тем, что в самом описании Царя-града «матерью церквей» называется не церковь Св. Софии, а церковь в Иерусалиме[171]. Нам остается коснуться еще одного мотива, встречающегося в самом незначительном количестве списков стиха, именно:

Во той во церкви во соборныя

Стоит гробница на воздусях белакаменна (78 и 88).

Или:

Во этой церкви во соборныя,

В ней содержится гробница Господняя

Она на воздусях, сама на вознесях,

Тут темьян и ладон рядом курятся,

Свеча теплится неугасима (4а и 4b).

Для объяснения мотива о висящей гробнице не могу не припомнить здесь сказаний о Кипре и его чудесах, передаваемых Даниилом Паломником: «И ту же есть гора высока зело, и на той горе Святая Елена царица поставила крест кипарисен на прогнание бесам и всякому недугу на исцеление и вложила в он честный гвоздь Христов, и бывает на месте том знамение и чудеса многа, и доныне стоити (висит) крест той на въздусе, ничем же непридержится к земли, но тако носим на въздусе; и ту аз недостойный поклонихся святыни той чюдной. Затем в некоторых списках следует особое заглавие: «о ладоне-темяне»: «И ту же сет – рожается темиан ладон и спадывает со небес, яко роса месяца июля и августа»[172] и т. д. Норов по поводу чудесного креста замечает, что это же самое предание встречается у Виллебранда (Willebrand ab Oldenborg), который путешествовал веком позже Даниила. Вот как выражается сам Виллебранд: «Ipso (monachorum) coenobio est capella parva in inqua honorabilis illa crux multo reservatur honore, quae etiam, ut dicunt, nullo innitens adminiculo in aere pendet et fluctuat»[173]. Это сказание о кресте, «носимом на въздусе», тем более интересно для нас, что этот чудесиый крест является также в связи с «темяном-ладоном», как и висящая гробница в стихе. Но, несмотря на некоторую близость этих сказаний к мотиву о висящей гробнице, я, однако ж, позволю себе не согласиться с мнением И. Жданова, будто сказания о чудесах кипрских перенеслись из Кипра в Иерусалим и примешались к сказаниям о Христовой гробнице[174].

Святая Елена. Художник Чима да Конельяно

Сказание о кипарисовом кресте, принесенном на остров Кипр Св. Еленой, которая вложила в него честный гвоздь Христов, находится, несомненно, в связи с обретением царицей Еленой трех крестов распятия, из которых один, послуживший праведному разбойнику, принесен был, по преданию, на остров Кипр, где творил чудеса, «носим на въздусе»[175]. Самое сказание об обретении находится, в свою очередь, в несомненной связи с популярной легендой о трех крестных древах, а эта последняя по существу своему естественно связывалась с сказаниями и легендами о гробе Господнем. Одной из таких легенд о гробе Господнем и было, по всей вероятности, сказание о гробнице, висящей «на воздусе», осколок которой мы видим в висящем