Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

на близком расстоянии, что стало бы недостижимым после демонтажа лесов. В хронике одного из таких визитов, проходивших уже в конце работ, когда художник и его ассистенты неистово занимались последними важными поправками, впервые описывается частый в наши дни обычай, имеющий, как оказывается, глубокие корни. В душный июльский день 1512 года Сикстинская капелла, конечно же, была одним из самых прохладных мест в городе, и там укрылась от зноя веселая свита, сопровождавшая Альфонсо д’Эсте, герцога Феррарского. Его секретарь Гроссино так описывал визит герцога умирающей от зависти Изабелле д’Эсте, которая, похоже, без колебаний сорвала бы с себя все одежды, только бы забраться по крутой приставной лестнице, ведущей к самому драгоценному своду во всей Европе:

Его Превосходительство очень хотел взглянуть на купол большой капеллы, которую расписывает Микеланджело, и С. Фед[ери]ко с помощью Мондови послал просить папу, и синьор Герцог поднялся вверх к своду в сопровождении нескольких человек; затем понемногу они стали спускаться вниз один за другим со свода, а синьор Герцог остался с Микель Анджело и не мог насытиться, разглядывая фигуры, и осыпал его комплиментами, так что Его Превосходительство желал, чтобы он сделал картину и сулил много денег, и тот обещал ему сделать это. С. Фед[ери]ко, видя, что Его Превосходительство долго оставался на своде, сопроводил благородную свиту Его Превосходительства посмотреть комнаты папы и другие станцы, которые расписывал Рафаэль из Урбино.

12 июля 1512 года[87].

Итак, вся элегантная свита поднялась в мифическое «логово людоеда», испросив разрешения не у Микеланджело, но у его господина, папы Юлия II. И, несмотря на большую занятость, художник не отказался соблюсти светский долг: его положение в социальной иерархии уже начинало меняться.

Только-только были закончены детали и демонтированы леса, как наступил великий день — 31 октября 1512 года, канун дня Всех Святых. Стряхнув пыль с роскошного бархата и ослепительных льняных одежд, кардиналы готовились к светскому мероприятию, на котором все хотели присутствовать. Торжественное открытие было подготовлено по мудрому сценарию, который лишил бы дара речи современных организаторов празднеств. После роскошного обеда, данного в честь проповедника из Пармы, папа повелел прочесть две комедии на вольгаре — народной латыни, которые вызвали большой энтузиазм. В час мессы он торжествующе направился в «свою» капеллу. Его сопровождали семнадцать кардиналов, одетых по этому случаю в парадные мантии, ослепляющие красным узорочьем, золотым блеском и ослепительной белизной тканей. Казалось, процессия хотела соперничать с самой росписью, сияющей цветовыми контрастами и поражающей элегантностью форм. Законченное произведение имело явный и непререкаемый успех, признанный всеми, кто сопровождал понтифика Юлия II[88].

Слава творения Микеланджело сразу же разнеслась по всем направлениям, по всем дорогам, главным и проселочным, старым и новым. Использовались все средства, чтобы рассказать об изумлении его современников. Роспись еще не была закончена, а в Риме уже появилось издание, которое мы можем считать первым «путеводителем» в современном смысле этого слова: «Брошюра о чудесах старых и новых в городе Риме» (Opusculum de Mirabilibus novae e veteris urbis Romae) Ф. Альбертини. Автор не мог обойтись без отсылок к своду капеллы: «Ac superiorem partem testudineam pulcherrimis picturis et auro exornavit, opus praeclarum Michaelis Archangeli florent, statuarie artis et picturae praeclarissimi»[89]. То же встречаем в книге Антонио Билли, написанной между 1516 и 1530 годами, где можно прочесть, что Микеланджело «захотел показать всему миру свое превосходство над всеми другими художниками», и что «все произведения тех, кто хочет называться мастерами в таком искусстве и сравниться с Микеланджело, всего лишь холсты, испачканные красками»[90].

Но прежде всего сами художники воздали дань уважения триумфу произведения, все, начиная с Рафаэля, который находился под сильным влиянием этой росписи в своих работах в те годы. Свидетельством его «поворота» в сторону Микеланджело стали не только фрески в церкви Сан-Агостино в Риме, но и некоторые рисунки, выполненные непосредственно под впечатлением от Сикстинской капеллы[91]. Это влияние быстро достигло Венеции, через копии, рисунки и эстампы, один из которых, работы Маркантонио Раймонди, точно появился до 1527 года. Ни один художник теперь не мог избежать сравнения с живописью этого свода. Она стала новым феноменом. До того времени художники часто изучали античные образцы скульптуры и архитектуры, а также живопись почти современных им художников, что мы видим, например, в рисунках того же Микеланджело, сделанных с фресок Джотто и Мазаччо. Но свод Сикстинской капеллы мгновенно становится эталоном художественного языка своего времени: вместе со станцами Рафаэля он является недостижимым образцом, на который равняется все искусство последующих веков.

То, что Микеланджело совершил со статуей «Давида», всего только около десяти лет назад, подтвердилось снова, с еще большим успехом, в живописи свода. В тридцать семь лет амбициозный флорентиец уже стал живой легендой.

Глава IV

Между Римом и Флоренцией

1. Во имя отца

Зима 1511/12 года выдалась очень холодной по всей Италии, так что в марте Флоренция и Тоскана еще были покрыты снегом. Лето, напротив, оказалось очень теплым и хорошим. Августовскими вечерами крестьяне города Прато охотно оставались на гумне, очарованные прекрасным воздухом, тишиной и медленно тускневшим небом над их головами. Испанские войска, которые в эти дни спускались к Муджелло, питались смоквами и уже созревшим виноградом: крестьяне окрестных деревень, которые они опустошали, отравили запасы хлеба и вина, поэтому солдатам досталось не много.

Вечером 29 августа, в воскресенье, тишина, напоенная ароматами уходящего лета, была прервана далекими залпами испанской артиллерии, которая со вчерашнего утра стреляла по городским укреплениям Прато. После того как в стене открылась брешь, по крайней мере, на шесть метров, солдаты тысячами стали входить в город. Сразу после этого они входили в женщин, потом в девочек и, наконец, мальчиков. Свежая плоть была обещана им в качестве премии. «И они не щадили никого, хватая знатных женщин и девиц, где им вздумается, не обращая внимания на пол, мужской или женский, не щадя монахинь, грязно надругались и осквернили их… и молодежь от семи до двенадцати лет оскверняли и насиловали»[92].

Когда эта плоть была уже не пригодна даже для насилия, испанцы дробили ее на части. Они наполнили колодцы города 5560 трупами. Монах, не веривший в такие зверства, вышел навстречу солдатам с крестом в руке. Крест вырвали у него из рук и использовали, чтобы убить его. Не лучшим образом обошлись и с другим монахом, имевшим немного лишнего веса: