Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

его четвертовали, разрезали на куски и бросили в котел с кипящей водой, чтобы вытопить из него жир. Беспощадным солдатам платил сам папа римский, а вел их кардинал Джованни Медичи, которому Юлий II, уставший от ненадежности флорентийцев, поручил наказать город и его союзников, пообещав взамен вернуть бразды правления городом. В этот раз истребление было полностью католическим, так что в памяти жителей Прато оно осталось под названием «разорение города папскими солдатами».

Убийства и насилие над тысячами соотечественников-христиан, впрочем, ничуть не омрачили счастья Медичи от завоевания города, который они упрямо считали своим. Вечером 31 августа в городе, опустошенном неистовым грабежом, Джулиано, брат Джованни, писал Изабелле д’Эсте, сообщая ей радостную новость и совершенно не упоминая о цене победы. Письмо наполнено олимпийским спокойствием и не содержит никакого намека на то, что происходило на самом деле: «И я с удовольствием сообщаю Вам, что мой господин — хозяин всего города Флоренции, и что завтра мы с братом возвращаемся домой, на родину, и что поэтому сюда были присланы три оратора. Множество граждан пришло сюда поздравить нас, чему и Вы, Ваше Превосходительство, должны быть очень рады, вместе со светлейшим синьором, Вашим супругом»[93]. Совершенно очевидно, что Медичи не желали слышать криков людей, которым отрезали мошонку, предварительно раздробив ее камнями. Не желали видеть голых женщин на площадях, когда солдаты «поджаривали их с помощью соломы». Не хотели слышать криков детей, священников, стариков. В этот момент они ощущали лишь удовольствие от своей победы над ненавистной Флорентийской республикой.

Память об ужасной резне в Прато была довольно быстро стерта во Флоренции. Вернувшись в город 14 сентября 1512 года, Джованни тотчас же издал указ, запрещавший всякому говорить о том, что произошло. Франческо Гвиччардини довершил дело, передав потомкам настолько переработанную версию трагедии, что кардинал Джованни Медичи в ней становился защитником, а не палачом жителей Прато.

Это был возврат к искусной пропаганде, которой всегда сопровождалось господство Медичи во Флоренции. Но совершенно истребить память об ужасных событиях оказалось не так-то просто. Уже спустя два дня после разгрома первые раненые, чудом избежавшие истребления, появились в окрестных поселках, а оттуда вести разлетелись по всей Италии. Принуждение оставшихся жителей Прато праздновать с иллюминацией и колокольным звоном по всему городу избрание папы Льва X жестоко унизило их во второй раз, но ни к чему не привело. Не дал результата и цинизм флорентийцев, оставивших город без военной поддержки и устремившихся туда после пожара, чтобы скупать у испанцев утварь, обагренную кровью. Италия содрогнулась и осудила поведение Медичи, назвав вещи своими именами — низким и бесчеловечным преступлением. Среди таких людей был и Микеланджело, который не удержался от публичных высказываний против Медичи. Его родственники из Флоренции предостерегали его: пришел час расплаты, а у Медичи имелись серьезные основания расквитаться с художником. Его неприязнь к Джованни и Джулиано, с другой стороны, не могла не казаться Медичи предательством: юноши выросли вместе, и выбор, сделанный Микеланджело в пользу Республики, конечно, омрачил их отношения. Художник отвечал родне уклончиво, преуменьшая серьезность их замечаний. И снова практические соображения взяли верх над праведным гневом. «По отношению к Медичи я никогда не выступал против них, разве только так, как говорят вообще про любого человека относительно событий в Прато»[94].

В любом случае он не оставил работу в Риме и знойным летом 1512 года неистово занимался последними исправлениями на своде Сикстинской капеллы. Во что бы то ни стало он хотел закончить работу ко дню Всех Святых, 2 ноября, но не желал при этом оставлять какие-то недоделки, поскольку стремился быть на уровне высоких ожиданий, вызванных столь важным событием. По отношению к своим близким он ограничился советом удалиться «…в такое место, где вы будете в безопасности, и бросить вещи и все прочее, так как жизнь гораздо ценнее вещей»[95]. Перед лицом опасности даже он переоценивал значение богатства, сопоставляя его с риском для собственной жизни.

Восстановив свое господство во Флоренции, Медичи придерживались того, что всегда было характерной особенностью их правления: подпольного контроля за институтами власти через контроль выборных должностей. Республиканские установления Флоренции опять формально остаются нетронутыми, давая горожанам возможность продолжать заблуждаться, считая себя хозяевами собственной судьбы, сохраняя внешне ту цивилизованность в отношениях, которая позволяла флорентийцам признавать себя Государством. И все же реставрация 1512 года имела намного более ярко выраженный политический характер. Насилие и чистки были сокращены до минимума, хотя отстранение республиканцев от управления стало неизбежно. Двенадцатого февраля 1513 года Никколо Макиавелли, верный секретарь Пьеро Содерини и преданный слуга Республики, был арестован по подозрению в соучастии в заговоре против Медичи. Против него ничего не обнаружили, но он все равно был устранен из правительства и изгнан из города. Напрасно пытался он впоследствии вернуться на службу Флорентийскому государству: отношение Медичи к республиканцам оставалось негативным.

Судьба оппозиционера постигла и Микеланджело. Чувствуя себя жертвой несправедливой вендетты, он даже подумывал о переезде семьи. «…Подумайте, можно ли продать то, что у нас есть; и уехать жить в другое место»[96]. Это чувство недоверия обуревало его как раз в те дни, когда по Европе разносилась весть о необыкновенной росписи Сикстинской капеллы. Но его дурное настроение и естественная склонность впадать в отчаяние на этот раз имели серьезные причины. Он был настолько подавлен депрессией, что даже отменил поездку во Флоренцию, которую планировал на день Всех Святых, лишив себя таким образом заслуженного отдыха. Слишком тяжелая работа над сводом подорвала его спину и испортила зрение: еще долго он был вынужден читать, подняв лист вверх, потому что не мог опустить глаза.

В любом случае спасением от депрессии стала работа, в которой, к счастью, он не испытывал недостатка и которая поглощала его и после открытия свода капеллы. Восемнадцатого января 1513 года Юлий II, очень довольный получившейся росписью, уполномочил банкира Фуггера заплатить Микеланджело 2000 дукатов, чтобы возобновить работы над гробницей по новому соглашению. Это была головокружительная сумма, особенно если принять во внимание незначительный объем расходов, которые художник должен был понести, ибо на этот раз приступал к работе в полном одиночестве.

Однако всего месяц спустя, 21 февраля, Юлий II умирает, и на Виа деи Банки, где делались ставки на все, начали ставить на нового понтифика. Флорентийские банкиры и купцы не отваживались надеяться на избрание Джованни Медичи, которое открыло бы деловому миру Тосканы огромные перспективы вложений и доходов в Риме. Но с цинизмом и практичностью, которые отличали их в любом деле, они