Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

под прямым углом правую ногу, где четко видно, что пальцы сломаны, а потом он укоротил пальцы рук, особенной правой, что держит крест. Фрицци говорит, что, кажется, здесь работал тот, кто делает костыли: нельзя сказать, что он работает как знаток мрамора, скорее как тот, кто работает с тестом, до такой степени он изувечил статую. И, несомненно, я полагаю, он плохо кончит, так как знаю, что он играет и ходит к путанам, расхаживает по Риму франтом в бархатных туфлях и много задолжал[102].

К сожалению, иногда у Микеланджело не хватало сил на то, чтобы контролировать самых близких людей, и на этот раз молодой Пьетро позволил себе увлечься соблазнами Рима больше, чем моральными принципами своего учителя. Но тот, скорее всего, простил его, так как их переписка показывает, что они сохранили теплые отношения. Скульптура была «подправлена» другим мастером, Федерико Фрицци, который занялся устранением следов работы Пьетро, находящегося во власти юношеских гормонов.

Впрочем, за исключением обычных рабочих инцидентов, период с 1513 по 1516 год был для Микеланджело вообще одним из самых спокойных. Регулярные выплаты наследников делла Ровере позволили его состоянию вырасти в короткие сроки: так, еще в марте 1515 года он смог расширить владения семьи в Сеттиньяно, приобретя усадьбу Скоперто, смежную с той, что у него уже была, за 575 флоринов золотом[103]. За несколько месяцев до этого у него было искушение вложить деньги и в недвижимость в Риме. Но он отказался от такого намерения. Микеланджело никак не мог воспринимать себя гражданином Вечного города и лишь во Флоренции видел центр и своей социальной жизни, и эмоциональных привязанностей. Несмотря на это, беспокоясь о том, как распорядиться значительными сбережениями, положенными во флорентийском банке на счет больницы Санта-Мария Нуова, он неожиданно принимает необъяснимое решение изъять оттуда все свои вклады и перевести их в Рим, в банк Франческо Боргерини, молодого банкира, которым, по его словам, он был полностью очарован и которому хотел быть полезным любым способом. Принуждая молчать свою врожденную недоверчивость, он вручал в руки молодого человека самое дорогое — собственное состояние.

Однако дело не пошло дальше перевода денег. В Риме Микеланджело не покупал даже одежду, продолжая выписывать ее из Флоренции, как будто в Вечном городе не было лучших портных, которые обслуживали высшее общество, съехавшееся со всего мира и собравшееся при папском дворе. И даже особо ценные продукты он приобретал в Тоскане, как какой-нибудь эмигрант, который ждет не дождется покончить с тяжелым изгнанием и вернуться на родину. Именно это было его неизменной мечтой в те годы, когда начало успешной коммерческой деятельности отца и братьев позволило ему надеяться, что в будущем они освободят его от своих неотвязных и постоянных просьб о деньгах.

Этот период спокойной работы был, однако, прерван весной 1516 года серией событий, которые приближали Микеланджело, медленно и неизбежно, к самому ужасному и несчастливому периоду его существования. Несмотря на ревность и чудаковатый характер художника, его мастерская в квартале Мачелло деи Корви вскоре стала местом сбора всех флорентийских художников в Риме. Ее посещали прежде всего такие художники, которые пытались, подобно Себастьяно дель Пьомбо, противостоять компании Рафаэля, сверх всякой меры поддерживаемого Львом X. За последние семь лет Рафаэль сделался непререкаемым авторитетом в римской художественной среде, а Микеланджело все больше становился изгоем. И вот в этой мастерской 21 апреля 1516 года была объявлена новость от кардинала Леонардо Гроссо делла Ровере, исполнителя завещания Юлия II, о визите герцогини Урбинской, Элизабетты Гонзага, которая, как писал Микеланджело кардинал, «страстно желает увидеть Ваши произведения для гробницы на добрую память папы Юлия, а Вы знаете то, чем она для нас является, а мы для нее»[104]. Элизабеттой Гонзага, неизменно носившей на голове диадему в форме скорпиона и никогда с нею не расстававшейся, в те годы восхищалась вся Италия, ценя ее красоту, элегантность и ум, благодаря которым ей удалось собрать вокруг себя самый изысканный двор в Европе.

Но не только восхищение Микеланджело подтолкнуло невестку Изабеллы д’Эсте пересечь Апеннины и приехать в Рим. Она прибыла от имени своего приемного сына Франческо Марии делла Ровере, герцога Урбинского, чтобы попытаться отговорить папу от нападения на их герцогство, которое привело бы к разгоранию войны, серьезно отразившейся как на папстве, так и на Микеланджело, как мы увидим в дальнейшем.

3. Опасные амбиции

Совет кардиналов призвал Льва X защищать автономию, которую его предшественник Юлий II вернул Церкви. Чтобы сохранять автономию Церкви, ни одно европейское государство не должно было добиться гегемонии в Италии. Говоря словами фон Пастора, папа употребил все свои средства, чтобы «…ни один принц не обладал коронами и Милана, и Неаполя одновременно»[105]. Это дело, требовавшее всей энергии понтифика, было серьезно осложнено тесной связью, которая после выборов папы Медичи уже установилась между Флорентийской республикой и Папским государством. Начиная с 1515 года контроль над Флоренцией почти полностью перешел в руки кузена папы, Джулио Медичи. Родившийся 26 мая 1478 года, Джулио являлся незаконным сыном Джулиано, убитого при заговоре Пацци. Вопрос о незаконнорожденном отпрыске был быстро решен папой, который устроил фиктивный брак между отцом и матерью ребенка, Фьореттой, так что 9 мая 1513 года Джулио был провозглашен архиепископом Флоренции, а 23 сентября того же года посвящен в сан кардинала. Гораздо более энергичный, чем Джулиано (брат папы, угнетаемый различными недугами, которые злые языки приписывали любви ко всему плотскому, в том числе и к мясу, что он употреблял за столом), Джулио обладал большими достоинствами умеренности и благоразумия, которые позволили сделать его идеальным кандидатом, для того чтобы снова установить в городе влияние Медичи. Республиканский дух во Флоренции был еще силен в народе, в то время как аристократия стремилась установить свое правительство. Она никогда не переставала считать Медичи не правителями Флоренции, но первыми среди равных, следуя формуле, которой с неохотой придерживался даже ловкий Медичи.

Джулио очень скоро привлек самых лучших интеллектуалов Флоренции, которые, в сущности, были лучшими и во всей Италии Чинквеченто. Самым влиятельным из них являлся Франческо Веттори, один из зачинщиков медицейской реставрации, который старался возобновить отношения между Медичи и Никколо Макиавелли. Хотя он честно работал на гонфалоньера Республики, Пьеро Содерини, Макиавелли считал себя преданным прежде всего Флорентийской республике, поэтому стремился служить ей и при новых хозяевах. Франческо Гвиччардини был также ловко вовлечен кардиналом Медичи в процесс умеренной реставрации влияния Медичи в городе. Однако, к сожалению, попытки найти политическое равновесие, которые делались до