Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

святых, фигуры которых следовало поместить на фасаде, но и их одежды), немало удивился, когда увидел, что общая сумма заказа возросла с 30 до 40 тысяч дукатов. Он попросил Микеланджело объяснить ему, возросла ли цена по ошибке или потому, что увеличились масштабы работ. Но мания заработка у Микеланджело была настолько сильна, что он не ограничился отстранением всех возможных компаньонов от работ на фасаде. Как только он удостоверился, что заказ достанется ему, он стал обдумывать дерзкий план союза с рубщиком мрамора из Каррары, чтобы вместе добывать камень для этих работ, так как хотел заработать и на посредничестве в доставке материалов. Текст этого временного соглашения, заключенного 12 февраля 1517 года, позволил Микеланджело надеяться на новую выгоду от данного дела.

Знайте, что, имея заказ на работы для папы Льва Десятого, флорентийца, на большое количество мрамора для фасада Сан-Лоренцо во Флоренции и будучи в Карраре по другим моим делам, а равно и по этому и ища эти мраморы, я, Микеланджело, флорентийский скульптор, и Лионардо, прозванный Каджоне д’Андреа ди Каджоне да Каррара, показал мне свою старую каменоломню, где можно было бы начать большое дело; и я решил поручить вам добывать весь мрамор здесь. И с этим Каджоне мы стали компаньонами в каменоломне и заключили договор сегодня, 12 февраля 1517 года, разделив расходы и доходы пополам и заняв и моих, и его людей на этой каменоломне, обещав друг другу, что наш союз будет продолжаться до тех пор, пока у меня не будет достаточного мне количества мрамора для этих работ. Этот союз не распадется ни из-за смерти папы или других, ни из-за войны, ни из-за моей болезни или других помех, для добычи мрамора хорошего и удовлетворяющего тому, что мне нужно будет сделать[108].

Но на этот раз чрезмерная жадность Микеланджело готова была сыграть с ним злую шутку. Медичи знали, что в их владениях в Пьетрасанте добывали столь же хороший мрамор, что и каррарский, и обвинили Микеланджело в предпочтении каррарцев в личных целях (как, собственно, и было). Пока Микеланджело заключал оптимистическое соглашение с Леонардо Каджоне, он получил от кардинала Джулио сухое и резкое письмо, которое звучало как приказ: оставить Каррару и организовать добычу и перевозку мрамора из Пьетрасанты, где, по мнению многих выдающихся скульпторов, мрамор был отменного качества. Это стало плохим сигналом для Микеланджело, вынужденного столкнуться с людьми, прекрасно знавшими его слабости[109].

Позор и обида не могли быть более жгучими. С Микеланджело еще никогда так не обращались, даже когда он не был известным художником, которым восхищалась вся Европа. Чтобы понять и укротить его упрямство, нужны были флорентийцы, которые обошлись с ним как с последним нищим. Медичи письмом Джулио хотели напомнить Микеланджело, что не забыли о его поведении по отношению к их семье и не потерпят более двойственного отношения с его стороны. Насколько он был близок к папе в юности, настолько теперь он должен был чувствовать его отдаление; даже общение их передали на попечение секретаря, который в тот же день написал Микеланджело письмо, полное тревог и опасений. Отношения с домом Медичи снова накалились.

В комиссии, рассматривавшей мрамор из Пьетрасанты, находился также и Якопо Сансовино: по желанию заказчиков, которое до сего момента оппортунистски поддерживал Микеланджело, он также должен был принимать участие в украшении фасада Сан-Лоренцо. Но Микеланджело в очередной раз сделал все, чтобы устранить единственного квалифицированного скульптора, хотя в дальнейшем это, вероятно, могло вылиться в открытую конфронтацию. Он не собирался ни с кем делиться, тем более своей работой скульптора. Сансовино отомстил ему, написав письмо, свидетельствующее о том, насколько порой могло быть жестким суждение современников Микеланджело о нем и насколько его коллеги были осведомлены о слабости художника, который не мог не гордиться своими всемирно признанными успехами в искусстве.

Окончательный разрыв между ними произошел 30 июня 1517 года именно из-за этого очень выгодного подряда, который из-за непомерной жадности стал самым черным делом в жизни Микеланджело. Сансовино обвинил его в том, что тот ввел в заблуждение и обманул многих честных людей, которые участвовали в этом деле, и что затем он произвел подлые маневры, направленные на их устранение, проявив тем самым всю лживость и мелочность своей натуры:

Более того, я скажу вам, что папа, кардинал и Якопо Сальвиати принадлежат к числу людей, которые если говорят вам «да» на бумаге, и в контракте соблюдают это, потому что они искренние, а не такие, как вы говорите. Вы оцениваете их своей мерой, которая не годится ни для контракта, ни для веры, а вы всегда говорите «нет», в соответствии с тем, как вам лучше, и знайте, что папа пообещал мне работу и Якопо также; а это люди, которые держат свое слово. И я сделал также с вами, насколько смог, так что вам было бы полезно и почетно. Я тогда не заметил еще, что вы никогда не делаете никому добра, и, начиная с меня, я бы хотел, чтобы вы не делали мне зла. Знайте к тому же, что мы много говорили, и будь проклят тот день, когда вы скажете о ком-то что-то хорошее. А теперь да поможет мне Господь. Я ничего больше не скажу. Я достаточно хорошо все понял. Также и вы в свою очередь. И все[110].

Страстный и почти жалобный тон этого обвинения еще больше драматизирует события. Совершенно ясно, с каким неудовольствием Сансовино рисует неприятный характер Микеланджело. На тот момент он мог считать себя вторым скульптором в Италии и, несомненно, пытался примириться с Микеланджело, пусть даже с большим смирением, признавая его превосходство, с чем трудно было сравниться даже такому амбициозному скульптору, каким являлся Сансовино. Их постоянные встречи, на которые есть ссылки в письме, подтверждают, кроме того, то, что постоянно следует из других документов Микеланджело: его подозрительность и нерасположенность к окружающему миру («вы никогда не говорите ни о ком хорошего»). Обреченный на мучительное уединение из-за собственной недоверчивости, как если бы для него было трудно сравниться даже с теми, кто стоял на много ступеней ниже его, Микеланджело чувствовал себя спокойно только в одиночестве и при полном подчинении окружающих.

Он и остался в совершенной пустоте один на один с невероятно огромными размерами работ для фасада Сан-Лоренцо. По контракту, подписанному 19 января 1518 года, художник был обязан сделать все сам в течение последующих восьми лет за внушительную сумму в