Ничья земля - Андрей Алексеевич Панченко

Летели долго. Один раз самолёт попал в болтанку. Ящики заскрипели, одна из машин качнулась на креплениях, а сидевший напротив лейтенант заметно побледнел. Я же только усмехнулся, вспоминая как я сам переживал «афганский» заход на аэродром Кабула того Ила на котором я летел в первый раз.

Ближе к посадке стало жарче. Даже сквозь металлический корпус чувствовалось, что под нами уже не московские облака. Самолёт начал снижаться, заложило уши. Гуревич молча протянул мне конфету.

— Спасибо.

— Потом вернёшь.

— Обязательно. С первой пенсии.

Колёса ударились о полосу, самолёт подпрыгнул и снова прижался к бетону. Рёв двигателей изменился. Нас потянуло вперёд на ремнях. Когда рампа опустилась, внутрь ворвался горячий сухой воздух. После прохладной Москвы казалось, что открыли дверцу печи. Пахло раскалённым бетоном, пылью и авиационным керосином.

Мы вышли последними. Этот аэродром я помнил хорошо. Дважды я улетал от сюда в Афганистан. Вокруг были те же самые выцветшие здания, бетонные стоянки и далёкие горы, висевшие над горизонтом в белёсой дымке.

Возле автобуса ждали двое военных. Один в форме с узбекскими знаками различия, второй — в старой советской полевой, без кокарды и нашивок. Они поздоровались с Гуревичем. Старший оказался подполковником из пятнадцатой бригады.

— Долетели нормально?

— Нормально, — ответил Гуревич. — Только чай у вас в самолёте опять с какой-то тухлятиной.

— Зато бесплатный.

Подполковник посмотрел на меня.

— Это Серёгин?

— Он самый.

— Помоложе, чем я думал. — Подполковник оглядел меня с ног до головы — Когда я в бригаду пришел он уже дембельнулся.

— Я тут вообще-то. — Возмутился я — И я уже устал от того, что мне все на мой возраст намекают.

— Привыкай. Здесь все бойцы твоей группы будут старше тебя.

— Орлов предупредил.

— О должности знаешь?

— Командир сводной группы.

— Правильно. Остальное объяснят в бригаде.

До Чирчика ехали около часа. За окнами тянулись знакомые поля, каналы, посёлки и придорожные рынки. На остановках толпились люди с сумками. Мимо проходили старые автобусы, «Жигули», грузовики и телеги. Вдали виднелись горы, такие чёткие, что казались ближе, чем были на самом деле.

Сам Чирчик тоже изменился, хотя не так сильно, как Москва. На административных зданиях висели узбекские флаги, названия улиц тоже поменялись. На кустарно закрашенных старых советских табличках домов криво вырезанным трафаретом на узбекской кириллице теперь красовались имена узбекских поэтов. На месте закрывающихся советских госмагазинов массово открывались частные торговые точки, палатки и коммерческие магазины. Их вывески оформлялись в типичном стиле начала девяностых: яркие, сделанные вручную на кусках пластика, фанеры или жести, нередко с орфографическими ошибками как на русском, так и на узбекском языках.

На воротах бригады тоже висел новый флаг. Табличку с названием части вообще убрали, видимо новая была пока не готова. Дежурный с рязанской рожей носил узбекские погоны, а автомат у него был советский. Он внимательно проверил наши документы, записал фамилии в журнал и только после звонка в штаб приказал открыть ворота.

За воротами всё тоже выглядело знакомо. Плац, казармы, штаб, парк техники. Даже разметка на асфальте осталась прежней. Но на штабе сняли советский герб, а поверх старого лозунга натянули полотнище с надписью на узбекском языке. Те военнослужащие, которых я видел из окна автобуса тоже выглядели сборной солянкой. У всех была советская форма, но знаки различия пестрили в глазах. Узбекские, российские, советские…

— Как они здесь друг друга различают? — спросил я.

— Не спрашивай… — буркнул Гуревич и отвернулся к окну.

Нас поселили в офицерском общежитии. Мне досталась небольшая комната на втором этаже, в которой стояли две кровати, шкаф и стол. На одной кровати лежал свёрнутый матрас, вторую занимали чужие вещи.

— Сосед есть?

Сопровождавший нас прапорщик заглянул в список.

— Пока нет. Это вещи предыдущего жильца.

— А где он?

Прапорщик замялся.

— В Таджикистане.

— Когда вернётся?

— Не вернётся.

Он забрал свёрток, освобождая кровать.

— Погиб?

— Пропал. Уже три недели никаких сведений.

Начало получалось обнадёживающим. На устройство дали двадцать минут. Я переоделся в полевую форму без знаков различия, умылся и спустился. Гуревич ждал у входа. Он тоже переоделся в старую советскую полевую форму. Полковничьи погоны надел, но все награды и значки оставил в комнате.

— Куда теперь?

— Знакомиться с начальством.

— С узбекским?

— Сначала с нашим.

Мы прошли мимо штаба, свернули к старому учебному корпусу и поднялись на третий этаж. Коридор был почти пуст. На дверях сохранились таблички на русском языке. Только номера кабинетов кто-то переписал краской. Гуревич остановился у последней двери.

— Готов?

— Вы меня весь день пугаете знакомым человеком. Уже даже неинтересно.

— Тогда заходи.

Он постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. За столом сидел офицер в полевой форме. На карте перед ним лежала линейка, рядом стояла кружка и пепельница, полная окурков. Услышав шаги, он поднял голову.

Я остановился на пороге. Он тоже несколько секунд молчал, потом медленно поднялся. Лицо стало старше, возле глаз появились морщины, на висках пробилась седина. Вместо капитанских погон, которые я помнил по Анголе, на плечах были майорские. Но ошибиться я не мог.

— Здорово, Серый, — сказал Морозов.

Глава 11

Я с возмущением посмотрел на Гуревича.

— Вы сказали, что это не Морозов.

— Когда?

— В самолёте.

— Ты спросил: «Морозов?» Я покачал головой. Может, у меня шея затекла.

— Я тебя когда-нибудь убью.

— В очередь встанешь.

Морозов вышел из-за стола и протянул руку. Я пожал её, но он сразу притянул меня к себе и обнял.

— Не ожидал?

— Догадывался. Мы всю дорогу с Гуревичев в шарады играли. Не так много моих знакомых и в Анголе и в Афганистане со мной служили. Так это значит ты меня сюда выдернул?

— Рекомендовал — Хмыкнул Морозов — Это разные вещи. Ты что, не рад

— Почему? Я рад встрече, товарищ майор.

— Я тоже, товарищ старший лейтенант. Хотя на твою должность звание маловато.

— Орлов обещал подумать.

— Орлов много обещает.

Гуревич закрыл дверь и занял стул возле стены. Так же, как и в кабинете Орлова перевернув его спинкой вперед. За нашей встречей он наблюдал с интересом.

— Я свою работу сделал. Доставил в целости.