Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

в заключение доклада, больше не может причислить себя ни к одному направлению в философии – науке, которой он занимался долгие годы58. В общественной и духовной жизни сейчас можно лишь создавать новые комбинации в целом одного и того же, что, на его взгляд, справедливо и для рынка искусства. Еще в начале XX века шокирующие, иногда новаторские изобретения авангардистов теперь лишь варьируются. Очевидно, на диагноз, поставленный им обществу, повлиял опыт личных неудач. Из молодого национал-консерватора, увидевшего в приходе к власти фашистов возможность направить академическую карьеру к новым берегам, он превратился в ученого, искалеченного войной не только физически. Диагностируемый им конец истории означал для индивидов потерю возможностей углубить свой опыт, открыть действительно что-то новое и превзойти самих себя. Геройская позиция, позволявшая причислять его, как и многих других буржуазных интеллектуалов его поколения, хотя бы временно к пылким приверженцам национального подъема, схлопнулась до готовности храбро принимать то, что изменить нельзя, и вдобавок ежедневно справляться с необходимыми задачами, что касается работы, семьи и каких бы то ни было других сфер59. Там, где больше не было возможностей для подъема, оставалось улаживание дел в качестве этики «исполнения»60. Человеческому роду, как сказал Гелен, можно рекомендовать послушаться совета, который «дал Готфрид Бенн: „Рассчитывай на свои ресурсы“»61.

9. Великий век социологии

Моменты свободы

На докладе Гелена на седьмом Немецком философском конгрессе в Мюнстере среди слушателей в зале сидел Адорно, и он был первым, кто попросил слово в заключительной дискуссии. С главными тезисами, изложенными Геленом, он согласился. Он так же признавал зависимость современного человека от созданных им же институтов технической цивилизации и во многом был согласен с его трактовкой современного искусства как противовеса бессознательно принимаемому индустриально-техническому прогрессу1. Хотя Гелен больше не видел принципиально нового развития в сфере эстетического производства, произведения искусства, как ему казалось, предоставляли момент освобождения от чудовищного социального давления, которое на индивида оказывают государство, социум и общественное мнение в массовом обществе. В другом месте выступления он использовал образ горы, давящей на индивида. Художники завоевывают свободу с боем и создают ограниченное пространство, «в котором еще есть возможность свободно передвигаться, переводить дух и спонтанно действовать, получая результаты напрямую»2. Тем, кто еще был восприимчив к очарованию искусства, возможно, оно казалось последним пристанищем свободы, в котором становились зримы «безмолвное познание, безмолвная рефлексия»3. Любовь молодежи к абстрактным картинам Гелен объяснял в почти что поэтическом предложении потребностью в освобождении, понимаемой им так4: «В удачных случаях зримое, внешне звучащее слово может дать волю чувствам»5. Вероятно, у него, так же как у Адорно, такой счастливый опыт был. В отличие от Гелена франкфуртский мыслитель придерживался мнения, что в моменты свободы искусства не только появляется шанс на освобождение, но и свыше того – возникает потенциал открыть новые пути развития для общества. Если Гелен замечал прежде всего стагнацию культуры, то Адорно верил в прогрессивное движение искусств, происходящее в соответствии с диалектической последовательностью. Адорно так же разделял позицию Гелена в том, что теперь он не исходил из понятия человека, как было широко распространено в философии, а рассматривал действия индивида, ихход и структуры из социологической перспективы. Правда, грубый образ, с помощью которого Гелен объяснил прагматичное обращение с терминами, его не слишком убедил: термины были для Гелена каркасом, который он строил, чтобы по возможности точно описать положение вещей. Если цель не достигалась, то они отбрасывались6. Адорно же выступал за то, чтобы не только описывать явно обнаруженное, но и вслед за Гегелем раскрывать скрытые за явлениями и диалектически развиваемые понятия. В дальнейшие различия по этому научно-теоретическому вопросу противники углубляться не стали. Однако Адорно высказал возражение по другому, не менее важному вопросу.

Сближение Что касается понимания «безвыходности воспринимаемой ситуации»7, Адорно был довольно близок Гелену. Еще в начале их переписки ему было важно, чтобы коллега из Шпайера не воспринимал его как наивного утописта: «Если говорить об анализе современного положения, включая намечающееся в обществе одурачивание,– заверял он коллегу-консерватора,– здесь у нас вряд ли будут большие расхождения»8. Но этим, как уже в следующем предложении прояснил Адорно, он ни в коем случае не собирался ограничиваться:

Мне нечего этому противопоставить, кроме того, что Вы, впрочем абсолютно в моем понимании, называете априори[76] опыта: я не могу отказаться от возможности и мысли о возможности, полагаю, иначе вообще невозможно думать, даже sensu stricitissimo[77] ни слова сказать.

Человек в современном обществе, не защищенный, с точки зрения Адорно и Гелена, от превосходства машин, не должен с этим мириться. В конце концов, их превосходящие силы можно распознать и обличить как иллюзию. По мысли Адорно, ни в коей мере люди не обречены на то, чтобы быть лишь объектами произведенных ими же устройств. Прогноз Гелена о бесконечности застывшей в состоянии неизменности культуры – его негативная утопия давала неверную оценку ведущим силам общества и поэтому была неточной9. Адорно считал желательным преодоление капиталистического общества, и в его работе по большей части речь шла о том, чтобы сохранить возможность мыслить о всеобъемлющих изменениях. Однако формулировать конкретные революционные цели и их реальное воплощение он страшился, имея перед глазами испытавший влияние сталинского режима негативный образ социалистических стран за железным занавесом. На его взгляд, коммунистические партии смогли обеспечить существенно меньшую свободу, чем либеральные демократии капиталистического Запада.

Несмотря на веские возражения, высказанные Адорно, Гелен был так впечатлен его частичным согласием, что сразу по возвращении из Мюнстера подчеркнуто поблагодарил франкфуртца в письме10. К этому времени ученые уже обменивались по почте своими новыми опубликованными работами и радовались положительной на них реакции11. Благодаря личному общению, начавшемуся в 1961 году со взаимных визитов во Франкфурт и Шпайер, тон их переписки стал доверительнее и в формулах вежливости, которыми обменивались ученые, теперь упоминались и их супруги12. Перед рождественскими каникулами 1963 года чета Адорно направила Гелену «наилучшие пожелания в праздничные дни»13. Порой в письмах говорилось о личных переживаниях. Так, в июле 1962 года Адорно сообщил о несчастном случае, произошедшем с его женой во время совместной поездки из Вены в Вахау. Гретель растянула связки на обеих ногах («при царящем между нами симбиозе это чрезвычайно сильно затронуло и мою работу»). В субботу они должны были отправиться на пять недель в деревушку Зильс-Мария, в лесной домик, где Адорно надеялся «приобрести изрядную долю невежества», чтобы потом снова в некоторой степени созреть для интеллектуальных задач14. Гелен порекомендовал ему посетить выставку Макса Эрнста в Кёльне и через год подтвердил Адорно информацию, которую узнал во время отпуска в Энгадине: друг Адорно Георг Пихт приходится двоюродным