Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

помех21. В индустриальном обществе люди находятся не под влиянием других людей, а под давлением, которое оказывают на них сами обстоятельства22. В 1931 году Фрайер критиковал современное капиталистическое общество как «отчуждение жизни от себя самой»23. Это было близко тому, что в то время обсуждалось во франкфуртском Институте социальных исследований, и молодой Герберт Маркузе, один из наиболее влиятельных мыслителей критической теории после войны, отозвался о вышедшей годом ранее книге лейпцигского ученого «Социология как наука о действительности» («Soziologie als Wirklichkeitswissenschaft») как о «наиболее продвинутом научном осмыслении» науки, «вообще единственном радикальном осмыслении»24. В 1930-е как Гелен, так и Шельски по очереди работали ассистентами у Фрайера, это хорошо подходило и с идеологической точки зрения. Ученик Хоркхаймера Хайнц Маус тоже отправился в Лейпциг для написания диссертации у Фрайера, когда его изначально намеченный научный руководитель вынужден был эмигрировать25. Социолог левого толка, работавший после войны сначала ассистентом идеолога национал-большевизма Эрнста Никиша в Университете им. Гумбольдта, затем вновь в Институте социальных исследований и позднее у Вольфганга Абендрота в Марбурге, поддерживал в этот период так же контакты с интеллектуалами, разделявшими взгляды национал-революционного движения, такими какХуго Фишер, с которым он, например, обсуждал его книгу «Ленин. Макиавелли Востока» («Lenin. Der Machiavell des Ostens»), написанную тридцатью годами ранее26. Всех этих авторов из широкого политического спектра «консервативной революции» – понятие было введено в политологический дискурс Молером только после войны – объединяло то, что они тщательным образом читали Маркса27. Выводы, к которым пришел Фрайер в результате критического анализа капиталистического общества, казались не менее радикальными, чем у современных ему социалистов. Так, он требовал «выявлять присущие классовому обществу тенденции развития» и понимать «современное общественное устройство в аспекте изменчивости»28. Говорят, в период национал-социализма он заступался за многих студентов левого толка, в случае Мауса сведения точные. Подобно Марксу и Энгельсу в «Манифесте Коммунистической партии», Фрайер представлял предшествующую историю как череду борьбы классов и подмечал, что желаемое общество уже в общих чертах вырисовывается в структурах существующего29. Возвращение к традиционным общественным формам или сословному порядку, о которых тогда еще грезили многие консерваторы, было для него исключено30. Существовал лишь путь вперед31. Это звучало прогрессивно, однако директор Лейпцигского института истории культуры и всеобщей истории и заведующий первой, созданной специально под социологию кафедры в Германии при всей открытости по отношению к разрабатываемому Марксом и Энгельсом аналитическому аппарату был далек от того, чтобы самому принять левые убеждения32. Для него пролетариат, давно интегрированный в структуры индустриального общества, больше не обладал революционным потенциалом. Он принадлежал к тем профессорам, которые ожидали от национального подъема значительных перемен и поэтому становились убежденными сторонниками нацистов.Заменимый человек

На Фрайера оказал влияние восторженный дух молодежного движения, тем не менее, как социолог, он требовал не романтизирующего, сглаживающего имеющиеся противоречия, а лишенного иллюзий взгляда на социальную действительность33. «Капиталистическое общество рождает противоречия,– писал он в 1930 году,– которые неспособно самостоятельно разрешать, а тем более устранять»34. Обостряющийся кризис, по его прогнозу, будет разрешен в народном восстании. Переворот может произойти с левой или – этот вариант ввиду тогдашнего подъема националистических движений в Европе он, конечно, считал гораздо более вероятным – с правой стороны. В любом случае затем следует установить сильное государство, и дать ему возможность железной рукой подавить властные устремления «концернов и картелей», и таким образом создать условия для реального «народного сообщества»35. В 1933 году он считал, что пришедшие к власти национал-социалисты смогут преодолеть описанное Марксом отчуждение. После проигранной войны из рассуждений Фрайера исчезает дискредитированное фашистским употреблением понятие «народной общности». Хотя в 1953 году при поддержке бывшего ассистента Шельски приглашенный в Мюнстерский университет социолог продолжал придерживаться диагноза об отчуждении человека в современном обществе, теперь он больше не видел «никакого политического выхода из кризиса культуры. В его текстах больше нет места революционному пафосу, надежде на радикальный переворот всех отношений»36. Капиталистическое индустриальное общество было для него теперь не переходным феноменом на пути к новому общественному строю37, а конечной точкой развития. Вариант преодолеть его на пути к общественной утопии остался для него в прошлом. Единение общества теперь обеспечивалось в первую очередь функциональной интеграцией заданных технических процессов и системного давления обстоятельств.

Гелен так же в 1930-е годы хотел преодолеть разделенное на классы и подверженное угрозе разложения порядка индустриальное общество с помощью «народной общности». Но в отличие от Фрайера, Шельски и других националистов он при этом не отталкивался от идеального образа удачной, неотчужденной жизни. С легкой иронией он говорил в 1950-е о ставшем однообразном «традиционном протесте против ощущаемого всюду духа рационализации»38, поскольку не видел способа преодолеть тенденции отчуждения в индустриальном обществе. Внутреннее и внешнее поведение людей, структуры сознания и господствующие идеи вынуждены в нем принимать «форму приспособления»39. Сопротивляться здесь бесполезно. Когда в Третьем рейхе Гелен встал на сторону тех, кто при каждой появляющейся возможности заклинал о народной общности, в его случае это не имело ничего общего со склонностью к походной романтике, народности и тому подобному. Во всяком случае, он симпатизировал подражавшему в то время крепким парням – любителям природы Мартину Хайдеггеру не больше, чем Адорно. В 1932 году Гелен назвал Хайдеггера «йогом из Фрайбурга»40 и еще в 1970-е насмехался над тем, что «шварцвальдский специалист по диалектам» – как он прозвал его в разговорах – смог устроиться благодаря мелкобуржуазным фотографиям и текстам, «чей видимый глубокий смысл происходил из прожевывания слов»41. То, что успешный автор труда «Бытие и время» собственноручно делал копии рукописей своихлекций для молодого поколения, Гелен считал неслыханным. Сам он обращался с подобного рода текстами прагматично. Иногда он их просто выкидывал. Первоначальных версий книг нет в его наследии. Вместо благоговейного обращения он подходил к книгам с холодной рассудительностью, которую порой применял даже к произведениям искусства: то, что не подходило, делалось подходящим. Картину XVII века Гелен подрезал таким образом, чтобы при переезде она могла пройти в дверь его ахенской квартиры42.

Прощание с философией Такой же деловой, функциональный подход Гелен применял и в отношении идей. Вместо того чтобы, как другие национал-социалисты, верить в «народное сообщество», он ценил его прежде всего потому, что видел в нем некое подходящее средство, которое позволило бы стабилизировать государственный строй. При этом Гелен сам не сильно-то и хотел встраиваться в существующие иерархии. Он был индивидуалистом, который полагал, что необходимо приветствовать сильное государство не как воплощение некой идеи, а из холодного расчета. То, что попытка фашистов установить прочный порядок с треском провалилась, заставило Гелена переосмыслить свои взгляды. Теперь нельзя было и думать о статусе Германии как великой державы,