Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

Приятельское общение Адорно с Геленом в 1960-е годы далеко не у всех его коллег было встречено с пониманием. 11 июня 1963 года в Вене произошел случай, служащий красноречивым тому доказательством. Оба социолога находились на заключительном этапе записываемой для телевидения дискуссии на тему «Духовные предпосылки развития литературного города». Гелен приехал на поезде прямо из Ахена и радовался предстоящей встрече с Адорно и его супругой. Увидев присутствовавшего тут же на съемках Гюнтера Андерса, Гелен обратил на него внимание Адорно. Этот философ, в прошлом имевший любовную связь с Ханной Арендт, вынужден был, как и Адорно, бежать из Германии из-за антисемитского преследования и, как и Адорно, после войны вернулся из американской эмиграции в Европу, правда не во Франкфурт, а в столицу на Дунае, где теперь и жил. В октябре 1955 года на конференции «Потребление культуры и культура потребления», организованной Вуппертальским союзом, Андерс сцепился с Геленом. Если Андерс в докладе критиковал новый для Германии феномен телевидения как технического средства, грозящего сделать людей недееспособными, то Гелен, так же как и участвующий в конференции Ханс Фрайер, надеялся, что новое средство информации выполнит стабилизирующую и объединяющую общество функцию16. Оба в то время занимались подготовкой к публикации теории современного массового общества. Гелен подготавливал работу «Душа в техническую эпоху» («Die Seele im technischen Zeitalter»), Андерс – «Устарелость человека» («Die Antiquiertheit des Menschen»). Восемь лет спустя в Вене уже во время приветствия произошел скандал: Андерс демонстративно отказался пожать руку Гелену, которого он невысоко ценил. Со своей стороны Адорно почувствовал себя оскорбленным такой грубостью и 24 июня упрекнул Андерса в том, что он «показывает гордость мужа перед трон ом, где никаких тронов нет»[78] 17. С таким человеком, как Гелен, у которого всё проистекает из радикальной пессимистичности, он может «побеседовать лучше и серьезнее <…>, чем с бесчисленным множеством людей среднихуспехов»18. Для Андерса поведение Адорно осталось непонятным. С Хайдеггером, возразил он, тоже не сел бы рядом. Андерс продолжил: из-за нацистского прошлого Гелен даже не смог вернуться в Венский университет, хотя «коричневые», сменившие затем цвет на черный, были там особенно популярны. Во всяком случае, он не в состоянии «обмениваться в легкой беседе новостями по критике культуры» с таким человеком, как Гелен19. В этом вопросе они с Адорно не пришли к общему знаменателю. «Решившись поехать в Германию,– писал Адорно 31 октября в Вену,– я ясно осознавал, что в таком случае буду вынужден иметь дело с нацистами, бывшими или закоренелыми; мне кажется наивным каждый раз об этом рефлексировать»20. Кроме того, ему в принципе всё равно, кому он пожимает руку, пока ничего не прилипает к бумаге, на которой он пишет. Он избегает «контактов с людьми, совершившими подлые поступки»: «Что касается Гелена, несомненно одного из самых сложных случаев, речь идет не об этом, а о позиции, которая, несомненно, противоположна мне также, как и Вам, и по отношению к которой одного лишь негодования недостаточно»21.

Суровый упрек После посещения Вены напряженности в общении Гелена и Адорно стало значительно меньше. Участие в разговоре в Музее XX века[79] Адорно было, по его выражению, навязано, и ко всему прочему ему нужно было выполнить так называемые общественные обязательства, вечера он посвятил «Гибели богов» и «Кавалеру розы»[80] и – чтобы избежать встречи с Голо Манном[81] – в ратуше больше не появлялся. Так, следующая встреча ученых, к сожалению, не состоялась22. Гелен сожалел, что не нашлось времени для спокойного разговора, и предложил двум-трем коллегам, у кого была такая возможность, встретиться в ближайшее время для обмена мнениями. Кого он при этом имел в виду, у нас сведений нет. Но одно известно точно: Рене Кёнига среди них быть не могло. Если Гелен читал лекции в пределах его досягаемости, авторитетный мыслитель Кёльнской социологической школы не упускал возможности попросить студентов разложить на стульях записки, в которых слушателей предупреждали о выступлениях старого нациста23. Опороченный таким образом коллега благоразумно избегал мероприятий, на которых мог столкнуться с Кёнигом. В ноябре 1960 года Кёниг читал в Мюнхене доклад, в котором упрекнул теорию Адорно в близости к революционному консерватизму. Оба антидемократических направления, которые потерпели исторические неудачи,– учение марксизма и концепция революции справа Ханса Фрайера – теперь формулировали пессимистичную критику культуры, возвращаясь к идеологической расстановке сил, выступавших против Веймарской республики в 1920-е годы24. «Я хотел бы воспользоваться возможностью,– писал Кёниг 24 октября 1961 года Адорно,– чтобы совершенно открыто и по-дружески выразить большую обеспокоенность тем, что в своих взглядах, касающихся критики культуры, Вы всё больше сближаетесь с группой Фрайера, Гелена, Шельски»25. По его мнению, людей, чья связь с нацистами доказана, следует держать подальше от академической среды – не в последнюю очередь для того, чтобы лишь несколько лет как существующее демократическое государство завоевало доверие в глазах молодого поколения. По словам Кёнига, Гелен в своей главной работе, изданной в 1940 году, воспользовался научными изысканиями полуеврея Макса Шелера и Хельмута Плеснера, не ссылаясь на них. Поскольку Гелен никогда публично не раскаивался, он, по предположению Кёнига, как и прежде, был нацистом, чему находилось множество косвенных доказательств в сочинениях «трусливого приспособленца»26. «Личная дружба»27 между Геленом и Адорно, о которой твердил Хельмут Шельски, была в глазах Кёнига убедительным свидетельством воистину вызывающего ужас процесса опошления28: «После того как однажды Адорно справедливо спросил, как после Освенцима можно продолжать философствовать и писать стихи[82], это противоречие, похоже, растворилось в воздухе»29.

За несколько недель до встречи в Вене Гелен сообщил франкфуртскому другу по переписке, какое сильное впечатление на него произвело эссе Адорно «Те двадцатые» («Jene Zwanzigerjahre»)30. Текст, посвященный их общему другу Даниелю Анри Канвейлеру, входил в книгу «Вмешательства» («Eingriffe»), которую Адорно прислал коллеге, в то время живущему в Ахене. О 1920-х годах – времени, когда они были молоды и, будучи честолюбивыми выпускниками университетов, находились в начале профессиональной карьеры,– оба стареющих ученых хранили живые воспоминания. Ностальгическое обращение к прошлому Адорно использовал как повод для размышлений о том, в какой степени происходящее в современной культуре следует рассматривать лишь как повторение нововведений, появившихся до начала Первой мировой войны. Героические времена кубизма, раннего немецкого экспрессионизма, свободной атональности Шёнберга и его школы приходятся примерно на 1910-е годы. К 1924 году достижения художественного модерна начинают угасать. «Слушая пластинки, которые с недавних пор возвращают к жизни шлягеры, куплеты двадцатых, поражаешься, как мало изменилось в целой сфере»31. Этот взгляд на культуру современности был довольно близок диагностированной