Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

и будет ли установлен стабильный режим под контролем оккупационных властей – по окончании войны было поначалу неясно. Как и Фрайер, Гелен, по крайней мере на время, оставил надежду на ориентированное на определенные идеи и проводимое политикой обновление общественного строя. В начале карьеры он интенсивно занимался философией немецкого идеализма, теперь же многие размышления классиков казались ему бесплодной казуистикой, в которой он больше не намерен был участвовать. В 1960 году Адорно отправил ему специальное издание своей работы «Содержание опыта философии Гегеля» («Erfahrungsgehalte der Hegelschen Philosophie»). Однако Гелен утратил интерес к Гегелю. В 1957 году после встречи с Карлом Шмиттом, которого он в остальном высоко ценил как автора, Гелен иронизировал, что тот «как раз открыл для себя именно Гегеля и намерен теперь навязать его всем окружающим»: «Он ужасно действовал мне на нервы»43. Будь то классический немецкий идеализм или современный ему экзистенциализм, в философии Гелен больше не видел подходящего орудия мысли для получения актуального знания. Там, «где философы остаются обывателями, которые приписывают своим чувствам мировое значение,– писал он 26 августа 1960 Шельски,– вполне справедливо появление нужных взглядов у социологов или литераторов, например у Ионеско»44. Это было индустриальное предприятие, которое он теперь рассматривал как «ядро современного общества»45. Здесь производилось общественное богатство и тем самым создавались условия для перераспределяющего ресурсы государства всеобщего благоденствия, основные структуры которого Гелен считал непреложным продуктом длительного исторического развития46. Возникло сплетение из политических, социальных и экономических организаций, с трудом постижимое даже специалистами; в нем, казалось, каждый зависит от каждого. «Стагнация в металлургической промышленности,– полагал он в 1956 году,– отразится на киноиндустрии, на налоге на сигареты, на кассах взаимопомощи, на числе слушателей в высших учебных заведениях»47. За минимальную социальную стабильность отвечали функционально взаимосвязанные «суперструктуры»48. С точки зрения Гелена, связанные друг с другом в своих функциях организации настолько сильно обособились в контроле за индивидом, что людям не осталось ничего иного, как покориться превосходящим силам технических, общественных и экономических условий.Диктат логики вещей

Индивид, на готовность к действиям которого еще в 1930-е годы делали ставку пропагандисты национального подъема, казался теперь лишь заменимым элементом в связи с техническими процессами, которые будут протекать и без него49. До предела рационализированный и технизированный мир был похож, с одной стороны, на клетку зависимости (das Gehäuse der Hörigkeit), о которой еще в начале XX века говорил Макс Вебер. С другой стороны, он обусловливал возможность развития до сих не реализованного потенциала действий и в этой мере предоставлял прежде отсутствовавшие шансы на потребление для большой массы населения. Свою задачу как социолога Гелен видел в том, чтобы постичь труднодоступное простому наблюдению взаимовлияние между учреждениями этой структуры, организованными по научно-техническим принципам, и действующими в них индивидами50. Приобретенное знание позволит поддержать эти институты в выполнении стабилизирующих задач. По сути, в Высшей школе административных наук в Шпайере Гелен находился на нужном месте, пусть и жалованье было ниже, а репутация – скромнее, чем у университетской профессуры. На мероприятиях по повышению квалификации в бундесвере, полиции, федеральной почте, округах высших земельных судов и министерствах внутренних дел он был желанным докладчиком. Гелен читал доклады в Дуйсбургском университетском обществе – научном объединении, созданном в 1950 году представителями рейнской крупной промышленности и финансируемом ими,– и говорил о текущей общественно-политической ситуации на годовых собраниях союзов предпринимателей. Гелен входил в совет Фонда Сименса и принимал активное участие в работе фонда Вальтера Раймонда, основанного в 1959 году Федеральным объединением союзов немецких работодателей, на коллоквиумах которого ученый конкретизировал свои теоретические размышления по актуальному политическому обоснованию предпринимательской бюрократии. Ведущим представителям капитала он рекомендовал представить в публичном пространстве их взгляды на социальную действительность, создав ежедневную газету с миллионным тиражом и применив все доступные средства воздействия на психологию масс51. Возможно, еще в 1941–1942 годах, во время службы советником военной администрации на испытательном пункте персонала Военно-психологической службы, Гелен, находясь в оккупированной немецкими войсками Праге, понял, насколько эффективны методы пропаганды, разрабатываемые властями и военными США на основе результатов эмпирического социального исследования. Там они использовались, чтобы усилить поддержку войны среди населения. Возможно, то, что победа союзников – употребим любимое выражение Гелена – «на деле доказала» полезность методов, и сыграло роль в его повороте к социологии и социальной психологии. Смена научной области оправдала себя. Уже скоро Гелен с его щедро оплачиваемыми лекциями стал часто цитируемым авторитетным ученым в кругах предпринимателей. Выдвигаемый с различными акцентами Фрайером и Шельски аргумент, согласно которому из объективных закономерностей научно-технической индустриальной цивилизации проистекает не существовавшее ранее в истории человечества, формирующее индивидов давление адаптации, сконцентрировался в широко распространенном сегодня определении «логика вещей», перенесенном Шельски на политическое поле52.

Ничто не будет прежним

Правительство, как писал Шельски в 1961 году, теперь должно обеспечить использование технических средств с наилучшей функциональностью и производительностью53. Оно стало «органом управления объективных необходимостей, а парламент – контролирующим органом объективной правильности»54. Казалось, часто используемые им и Геленом выражения «технический век», «индустриальное общество», «техническое государство» или «научная цивилизация» находятся по другую сторону от идеологических разногласий по социализму и капитализму, диктатуре и демократии, рыночной и плановой экономике, либерализму и фашизму. На фоне распространенной в первые послевоенные годы среди немецких бюргеров идеологической усталости они попали на благодатную почву, что позволило обоим социологам стать главными глашатаями технократического консерватизма, охватившего общество. На взгляд Гелена, человечество в целом вступило в стадию Nachgeschichte – связанную воедино благодаря возможностям информационных технологий, прозрачную и поэтому не таящую неожиданности эпоху постистории, «в которой больше ни одно значительное событие не пройдет незамеченным»55. Вместо прогресса, выходящего за пределы достигнутой буржуазной культуры, на который надеялись его коллеги левого толка, Гелен ожидал в будущем «нечто вроде застывания в режиме подвижности»56. Это наблюдение об основополагающей статичности динамического состояния в миниатюре он воплотил в образе культурной кристаллизации. По его мнению, она сопровождалась стремительными, но независимыми социальными переменами, подогреваемыми взаимодействием точной науки, техники и промышленного использования и больше не поддающимися управлению. Как в 1962 году в докладе на седьмом Немецком философском конгрессе в Мюнстере заявил Гелен, человечество, ставшее полностью зависимым от функционирования созданных им же машин, утратило теперь всякий политический контроль над ходом последующей истории57. Для героизма, новаторского духа, опыта с пограничными ситуациями, а так же для политических революций, будь то слева или справа, в индустриальном массовом обществе второй половины XX века больше места не осталось. Время утопий, открытых горизонтов, безумной, прекрасной религиозности, но так же и время философских систем и умозрительных рассуждений, к его сожалению, прошло. Он сам, как сообщил ученый